Страница 35 из 63
Глава 30
Марина
Самое коварное в привыкании то, что оно подкрадывается без громких моментов. Не через признания. Не через постель. Не через красивое “мы всё ещё любим друг друга”. Оно приходит через мелочи. Через то, как ребёнок уже без сомнений ждёт его к обеду. Через то, как ты, услышав открывающуюся дверь, перестаёшь внутренне напрягаться, а наоборот, выдыхаешь. Через то, как в доме с его появлением становится плотнее, теплее и спокойнее одновременно. Вот этого я и боялась. Не вспышки страсти. К ней я, по крайней мере, была морально готова. Я боялась именно привычки к нему как к опоре.
Когда Артём вернулся из офиса, Тимур повис на нём со своей трассой, вопросами и срочной потребностью в мужском одобрении инженерной мысли. И я, стоя у двери кухни, вдруг очень ясно увидела то, что раньше не позволяла себе рассматривать до конца: они и правда складываются. Не идеально, не по сказочному щелчку. Но складываются. Один — большой, сдержанный, умеющий не сюсюкать и не давить. Другой — маленький, упрямый, внимательный, жадный до мужского присутствия сильнее, чем я позволяла себе признавать все эти годы. Между ними уже шла связь. Тонкая, свежая, но настоящая.
Это должно было радовать безусловно. И часть меня радовалась. А другая часть в ужасе считала цену. Потому что если однажды между мной и Артёмом снова рванёт так, как рвало раньше, Тимур окажется не рядом с этим, а внутри.
К вечеру сын вымотался окончательно. Всё ещё слабый после болезни, но слишком гордый, чтобы признать усталость. Уснул прямо на диване, пока Артём читал ему книгу про каких-то безумных пиратов, а я делала вид, что разбираю бельё в кресле. На самом деле я слушала. Голос Артёма, низкий, спокойный, удивительно мягкий для него в чтении детского текста, действовал на меня не хуже прикосновений. Господи, ну почему именно это оказалось моей слабостью? Не воспоминания о страсти, не физическая близость, а образ мужчины, читающего нашему сыну книжку.
Когда Тимур уснул, Артём замолчал на полуслове, аккуратно закрыл книгу и посмотрел на меня. Мы снова оказались в той опасной точке, где лишнее слово могло всё испортить, а правильное — сделать только хуже.
— Перенесём его? — тихо спросил он.
Я кивнула. Мы подошли одновременно. Он осторожно поднял сына на руки, и у меня на секунду перехватило дыхание от самой картины. Крупный мужской силуэт, сонный ребёнок, доверчиво уткнувшийся ему в плечо, полумрак гостиной. Слишком правильно. Слишком поздно. Слишком больно красиво.
В детской Артём уложил Тимура на кровать так бережно, словно делал это уже сотни раз. Я поправила одеяло, убрала волосы со лба сына, и на несколько секунд мы с ним оказались совсем рядом, по обе стороны детской постели. Наш ребёнок между нами. Буквально. Символичнее не придумать.
Уже в коридоре, когда дверь в комнату тихо закрылась, я остановилась.
— Не смотри на меня так, — сказала я.
— Опять? — спросил он.
— Да. Опять.
— Не могу.
— Почему?
Он подошёл на шаг ближе. Этот шаг я уже начинала чувствовать раньше, чем видеть.
— Потому что ты стоишь рядом с нашим сыном так, будто всегда здесь была, — ответил он. — И я не понимаю, как мне после этого делать вид, что всё между нами можно держать только в рамках “разумно”.
У меня сжалось горло. Ужасно, когда мужчина вслух произносит именно то, от чего ты сама бежишь.
— А надо, — сказала я.
— Надо, — согласился он. — Но я всё хуже в это верю.
Молчание затянулось. Дом был тихий. За окном уже окончательно стемнело. Где-то в глубине коридора мягко работала вентиляция. Обычная жизнь. И на её фоне — мы двое, которые опять стояли слишком близко к правде.
— Артём, — начала я, — если это случится снова…
— Что именно?
— Мы.
Он смотрел не моргая.
— Ты говоришь о постели или о том, что потом придётся признавать?
Я резко выдохнула. Ненавижу его за такую точность.
— Обо всём.
Он молчал секунду. Потом очень тихо сказал:
— Тогда давай впервые в жизни не будем врать о причине. Если это случится, то не потому, что слабые. И не потому, что нас “сорвало”. А потому, что мы до сих пор не умерли друг для друга.
Эта фраза прошла по мне как ток. Медленно. До самых пальцев.
Я понимала, что надо уйти. Сейчас. Сразу. Пока в голове ещё есть хоть что-то похожее на дисциплину. Но вместо этого спросила:
— А если это опять нас разрушит?
Он подошёл ещё ближе. Так, что между нами осталось уже не расстояние — выбор.
— Тогда на этот раз будем разрушаться честно, — сказал он. — Не молча.
Я посмотрела на его губы. Потом снова в глаза. И именно в эту секунду поняла, что проиграла не ему. Себе. Тому живому, страшному, женскому во мне, что слишком долго сидело под замком и теперь больше не хотело быть правильным.
Я подняла руку сама и коснулась его щеки. Легко. Почти невесомо. Проверяя не его — себя. Артём замер так, будто от этого касания зависело куда больше, чем просто поцелуй.
— Это уже очень плохая идея, да? — прошептала я.
— Чудовищная, — ответил он так же тихо.
— И всё же…
Он не дал мне договорить.
Поцеловал первым.
Не резко. Не жадно сразу. Хуже. Медленно, будто тоже до последней секунды давал нам шанс остановиться. Но остановка кончилась в тот момент, когда я ответила. Всё. Мир снова сместился. Под ладонями ожила знакомая мужская жёсткость. Его рука легла мне на затылок так, как будто помнила это движение все шесть лет. У меня внутри сорвало последние крепления. Не страсть даже ударила первой — узнавание. То самое проклятое, глубокое чувство: вот он. Мой. Опасный. Неисправимый. Живой.
Я отстранилась первой только потому, что иначе мы бы не остановились вовсе. Дышать было тяжело. Колени — ненадёжно мягкими.
— Мы идиоты, — сказала я шёпотом.
— Да, — ответил Артём, не сводя с меня взгляда. — Но уже хотя бы честные.
И в этот момент где-то наверху тихо кашлянул Тимур.
Мы оба замерли.
Вот она. Реальность. Не наказание. Не стыд. Просто напоминание: теперь любое наше чувство живёт не в пустоте, а в доме, где спит ребёнок и где за каждую ошибку придётся отвечать не только друг перед другом.
Я сделала шаг назад.
— Не сегодня, — сказала я.
Артём тяжело выдохнул, но кивнул сразу.
— Не сегодня.