Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 47 из 81

– Я понимаю, почему ты не звонила. Если б ты и сейчас не позвонила, когда самолет уже приземлился, я послал бы тебе сообщение, где машина, и уехал бы.

– Смог бы? – Она взглянула пристально: может, испытывает?

Он даже не отвел глаза.

– Но ведь это значило бы, что ты – смогла. Ты ведь и улетела в Париж ради того, чтобы освободиться от меня.

Не выдержав первой, к тому же и за дорогой надо было следить – на Ленинградском шоссе вечно аварии, Ольга отвела взгляд и вдруг заметила:

– Ты помыл стекло? Выглядит совсем новым.

У него знакомо вспыхнули щеки. Она тронула его румянец ладонью, засмеялась:

– Вот не ожидала! Спасибо.

– Не за что…

– Да я понимаю, что ты не сам его мыл!

– Не сам. – У него все еще горели щеки и чуть подрагивали ноздри, будто что-то в нем просилось наружу, а он не пускал.

«Ему хочется в чем-то признаться? – Ей расхотелось улыбаться. – Он кого-то успел встретить за эти два дня? Кто-то из прошлого? Или наоборот – из завтрашнего дня? Зачем же тогда приехал?»

– Ты расскажешь мне о Париже? – услышала она вместо признания.

У нее вырвался вздох:

– Ты думаешь, это возможно? Это все равно, что попытаться описать стихи своими словами… Как рассказать, какой там воздух?

– Многие писали о Париже.

Ольга покосилась на него с насмешкой:

– Я читала! Только, когда я увидела его, он оказался немного другим. Выпуклым, понимаешь? По рассказам я представляла его скорее как иллюстрацию.

– Все равно. – Макс знакомо наклонил голову – упрямый лоб вперед. – Расскажи мне о

своем

Париже. Мне ведь это интересно.

Она беспомощно пробормотала:

– Так, на ходу?

– Нет, – тут же передумал Макс. – Когда мы приедем домой. Ты примешь ванну, мы ляжем в постель, и ты будешь рассказывать. Как тебе такая программа?

– Неплохо, – согласилась она. – Только я боюсь, что усну еще в ванне. Следи, чтоб не утонула… Эту ночь почти не спала. Дурной сон разбудил.

– Обо мне?

– О нас.

– С нами не может случиться ничего дурного, – проговорил он уверенно. – Мы встретились в шестом году. Для меня шестерка – счастливое число.

Она засмеялась:

– Бог ты мой! Ты веришь в нумерологию?

Макс невозмутимо продолжил:

– А следующий год вообще должен быть счастливым для всех – семерка!

– Да ты оптимист! Слава богу. – Она улыбнулась ему с нежностью, вспомнив, как тошнотворно действовали на нее хныканье Бернара и патриархальная желчность Бочарова.

– А что был за сон?

Кошмар черной тенью промелькнул перед глазами.

– Не спрашивай. Обычная реакция мозга на переизбыток впечатлений. Каменные маски приснились, которые видела в Лувре…

Его губы так и расползлись:

– И одна из этих морд была моей!

– Ну, прекрати! – взмолилась Ольга. – Мне даже вспоминать это не хочется.

– Знаешь, а мне ведь кажется, что я и впрямь окаменею, когда ты меня бросишь. – Он перестал улыбаться. – Не знаю, как там будет на самом деле… Но сегодня в аэропорту я чувствовал именно это: ты не позвонишь, и мне больше не удастся даже вздохнуть. Какая там эсэмэска?!

Она перебила:

– О чем ты говоришь?! Как ты можешь говорить об этом?

– О том, как ты меня бросишь? Ты ведь сама устроила мне репетицию. Эти два дня – что это было, по-твоему?

– Прости! – произнесла Ольга покаянно. Наспех погладила его колено.

– Стоп! – сказал Макс. – Больше никаких разборок. Знаешь, что я придумал? Сейчас мы устроим тебе постепенную адаптацию к России. Давай тормознем на Большой Садовой? Там на пересечении с Тверской-Ямской есть французская блинная. Называется что-то вроде «Крепери де Пари». Не знаю, что это значит… Была там?

– Нет, никогда, – сообщила она так радостно, будто обнаружила, что хоть в чем-то не грешна.

– Заедем?

В блинной, естественно, звучал Джо Дассен. Для Ольгиных родителей голосом Франции был Шарль Азнавур, для бабушек – Эдит Пиаф. Оля в пятнадцать лет читала о любви под песни Дассена. И писала так и не отправленные письма тому мальчику, который не замечал ее. Теперь думается: слава богу, что не замечал!

Они выбрали столик на первом этаже, в зале для некурящих. Сели напротив, улыбаясь без слов, просто потому, что радостно было видеть друг друга.

– Что-нибудь из этого ты пробовала в Париже? – спросил Макс, пробежав глазами меню.

Она качнула головой:

– Я там вообще мало ела. Жаль было тратить на это время. Хотя французская еда – это тоже песня… Официанты там хамоватые, а повара – на вес золота.

– В Москве теперь тоже есть французские повара.

– Боюсь, это те, кто не нашел работу на родине.

– Я тоже не особенно востребован на родине, – усмехнулся он.

Ольге сразу вспомнилось, что она собиралась переговорить о его персональной выставке. Но теперь это казалось невозможным… Ложиться в постель с другим, пусть и принося себя в жертву? Как это возможно, когда у нее руки дрожат от близости этого мальчика, а внутри все млеет и сердце бешено колотится… Надо придумать что-то другое… К Лужкову пойти, если потребуется… Доказать ему, что Церетели – не единственный скульптор России, хоть очень им уважаемый. Пригласительный на спектакль подарить и снимки работ Макса… Пробиться к мэру поможет знакомая чиновница от культуры. Женщина, слава богу!

– У тебя все еще впереди, – посулила она голосом доброй феи.

Была у Ольги когда-то такая роль в детском спектакле. Для нее сделали розовое прозрачное платье – папы малышей были в полном восторге. Аншлаг!

– Конечно, – не стал спорить он, хотя на этот раз в его голосе не слышалось прежнего оптимизма. – Ты блин будешь или что-нибудь другое?

– В блинной-то? Конечно, блин. Мне с икрой, – сказала Ольга подоспевшей официантке.

Макс закрыл меню:

– Тогда и мне тоже. Жаль, вина за рулем нельзя выпить! Говорят, во Франции полиция к этому более лояльна?

– Не знаю, – засмеялась она. – Там я не водила машину.

За ее плечом раздалось удивленное:

– Да ведь это Оленька Корнилова! Только утром с Полинкой тебя вспоминали…

– Господи, до чего Москва – маленький город, – едва слышно простонала она.