Страница 47 из 81
– Я понимаю, почему ты не звонила. Если б ты и сейчас не позвонила, когда самолет уже приземлился, я послал бы тебе сообщение, где машина, и уехал бы.
– Смог бы? – Она взглянула пристально: может, испытывает?
Он даже не отвел глаза.
– Но ведь это значило бы, что ты – смогла. Ты ведь и улетела в Париж ради того, чтобы освободиться от меня.
Не выдержав первой, к тому же и за дорогой надо было следить – на Ленинградском шоссе вечно аварии, Ольга отвела взгляд и вдруг заметила:
– Ты помыл стекло? Выглядит совсем новым.
У него знакомо вспыхнули щеки. Она тронула его румянец ладонью, засмеялась:
– Вот не ожидала! Спасибо.
– Не за что…
– Да я понимаю, что ты не сам его мыл!
– Не сам. – У него все еще горели щеки и чуть подрагивали ноздри, будто что-то в нем просилось наружу, а он не пускал.
«Ему хочется в чем-то признаться? – Ей расхотелось улыбаться. – Он кого-то успел встретить за эти два дня? Кто-то из прошлого? Или наоборот – из завтрашнего дня? Зачем же тогда приехал?»
– Ты расскажешь мне о Париже? – услышала она вместо признания.
У нее вырвался вздох:
– Ты думаешь, это возможно? Это все равно, что попытаться описать стихи своими словами… Как рассказать, какой там воздух?
– Многие писали о Париже.
Ольга покосилась на него с насмешкой:
– Я читала! Только, когда я увидела его, он оказался немного другим. Выпуклым, понимаешь? По рассказам я представляла его скорее как иллюстрацию.
– Все равно. – Макс знакомо наклонил голову – упрямый лоб вперед. – Расскажи мне о
своем
Париже. Мне ведь это интересно.
Она беспомощно пробормотала:
– Так, на ходу?
– Нет, – тут же передумал Макс. – Когда мы приедем домой. Ты примешь ванну, мы ляжем в постель, и ты будешь рассказывать. Как тебе такая программа?
– Неплохо, – согласилась она. – Только я боюсь, что усну еще в ванне. Следи, чтоб не утонула… Эту ночь почти не спала. Дурной сон разбудил.
– Обо мне?
– О нас.
– С нами не может случиться ничего дурного, – проговорил он уверенно. – Мы встретились в шестом году. Для меня шестерка – счастливое число.
Она засмеялась:
– Бог ты мой! Ты веришь в нумерологию?
Макс невозмутимо продолжил:
– А следующий год вообще должен быть счастливым для всех – семерка!
– Да ты оптимист! Слава богу. – Она улыбнулась ему с нежностью, вспомнив, как тошнотворно действовали на нее хныканье Бернара и патриархальная желчность Бочарова.
– А что был за сон?
Кошмар черной тенью промелькнул перед глазами.
– Не спрашивай. Обычная реакция мозга на переизбыток впечатлений. Каменные маски приснились, которые видела в Лувре…
Его губы так и расползлись:
– И одна из этих морд была моей!
– Ну, прекрати! – взмолилась Ольга. – Мне даже вспоминать это не хочется.
– Знаешь, а мне ведь кажется, что я и впрямь окаменею, когда ты меня бросишь. – Он перестал улыбаться. – Не знаю, как там будет на самом деле… Но сегодня в аэропорту я чувствовал именно это: ты не позвонишь, и мне больше не удастся даже вздохнуть. Какая там эсэмэска?!
Она перебила:
– О чем ты говоришь?! Как ты можешь говорить об этом?
– О том, как ты меня бросишь? Ты ведь сама устроила мне репетицию. Эти два дня – что это было, по-твоему?
– Прости! – произнесла Ольга покаянно. Наспех погладила его колено.
– Стоп! – сказал Макс. – Больше никаких разборок. Знаешь, что я придумал? Сейчас мы устроим тебе постепенную адаптацию к России. Давай тормознем на Большой Садовой? Там на пересечении с Тверской-Ямской есть французская блинная. Называется что-то вроде «Крепери де Пари». Не знаю, что это значит… Была там?
– Нет, никогда, – сообщила она так радостно, будто обнаружила, что хоть в чем-то не грешна.
– Заедем?
В блинной, естественно, звучал Джо Дассен. Для Ольгиных родителей голосом Франции был Шарль Азнавур, для бабушек – Эдит Пиаф. Оля в пятнадцать лет читала о любви под песни Дассена. И писала так и не отправленные письма тому мальчику, который не замечал ее. Теперь думается: слава богу, что не замечал!
Они выбрали столик на первом этаже, в зале для некурящих. Сели напротив, улыбаясь без слов, просто потому, что радостно было видеть друг друга.
– Что-нибудь из этого ты пробовала в Париже? – спросил Макс, пробежав глазами меню.
Она качнула головой:
– Я там вообще мало ела. Жаль было тратить на это время. Хотя французская еда – это тоже песня… Официанты там хамоватые, а повара – на вес золота.
– В Москве теперь тоже есть французские повара.
– Боюсь, это те, кто не нашел работу на родине.
– Я тоже не особенно востребован на родине, – усмехнулся он.
Ольге сразу вспомнилось, что она собиралась переговорить о его персональной выставке. Но теперь это казалось невозможным… Ложиться в постель с другим, пусть и принося себя в жертву? Как это возможно, когда у нее руки дрожат от близости этого мальчика, а внутри все млеет и сердце бешено колотится… Надо придумать что-то другое… К Лужкову пойти, если потребуется… Доказать ему, что Церетели – не единственный скульптор России, хоть очень им уважаемый. Пригласительный на спектакль подарить и снимки работ Макса… Пробиться к мэру поможет знакомая чиновница от культуры. Женщина, слава богу!
– У тебя все еще впереди, – посулила она голосом доброй феи.
Была у Ольги когда-то такая роль в детском спектакле. Для нее сделали розовое прозрачное платье – папы малышей были в полном восторге. Аншлаг!
– Конечно, – не стал спорить он, хотя на этот раз в его голосе не слышалось прежнего оптимизма. – Ты блин будешь или что-нибудь другое?
– В блинной-то? Конечно, блин. Мне с икрой, – сказала Ольга подоспевшей официантке.
Макс закрыл меню:
– Тогда и мне тоже. Жаль, вина за рулем нельзя выпить! Говорят, во Франции полиция к этому более лояльна?
– Не знаю, – засмеялась она. – Там я не водила машину.
За ее плечом раздалось удивленное:
– Да ведь это Оленька Корнилова! Только утром с Полинкой тебя вспоминали…
– Господи, до чего Москва – маленький город, – едва слышно простонала она.