Страница 34 из 81
И она уже не сомневалась, что Макс не изображает прорывающуюся панику, когда они прощались в аэропорту, стоя за углом киоска с сувенирами. Он цеплялся за ее руки, как ребенок, которого оставляют в незнакомом месте среди чужих людей. Кажется, он даже не замечал, как посматривают на них другие пассажиры, с которыми Ольге предстояло разделить полет. Все то же неодобрительное недоумение. И жадное любопытство: любовник? сын? Ольга спиной чувствовала, как они с Максом притягивают взгляды. Как те впиваются, покалывая, жгут кожу… Она знала, что никто не посмеет что-либо буркнуть им вслед, все-таки не то время, и все равно не могла избавиться от напряжения. От постоянной готовности принять боксерскую стойку.
– Я позвоню тебе, как только приземлюсь.
– Позвони…
– И вечером пожелаю спокойной ночи.
– Пожелай.
– А завтра…
– Господи, какое там завтра! – вырвалось у него. – Я сдохну прямо сейчас, как только ты пройдешь под этой чертовой дугой! Как ты можешь так спокойно говорить о том, что будет с тобой без меня?! Тебе кажется нормальным, что ты – без меня?
– Макс, мы ведь едва знакомы, – попыталась Ольга вразумить его. Как это могло получиться, когда сама не понимала: как это – без него?!
– Все-таки дело в возрасте, да? – процедил он сквозь зубы, весь ощетинившись от злости.
Она только удивилась:
– Ты пытаешься меня обидеть?
– Нет! Но ты за свою жизнь уже столько раз прощалась, что для тебя это плевое дело!
Ольга зажала рукой его искривившийся рот:
– Других нет, понимаешь? Ни людей, ни прощаний. Каждый раз – это первый раз. Ты – мой первый мужчина. Никого не было – до и не будет – после.
Мотнув головой, он высвободился:
– После? Ты уже думаешь об этом – после?
– Я думаю о том, как вернусь к тебе со свежими круассанами в бумажном пакетике. И мы будем пить чай у меня на кухне. А потом поедем к тебе, и ты будешь лепить меня или целовать меня, в общем, делать со мной, что тебе вздумается…
Он уткнулся ей в ключицу, опять напомнив осиротевшего пса:
– Прости меня. Прости, пожалуйста. Я просто с ума схожу от ужаса. Я не могу представить, как я сейчас выйду из аэропорта один. Домой поеду… Что мне там делать без тебя?
– То же, что ты делал позавчера утром.
– Позавчера утром я мечтал, что приду на тренировку и увижу тебя. Я ведь уже знал, что ты тоже занимаешься там…
Ольга ахнула:
– Вот так, да? Ты же говорил, что наша встреча была для тебя полной неожиданностью!
– Я наврал. – Он шкодливо ухмыльнулся. Потом нахмурился: – Ну да, я искал встречи с тобой. Не случай нас свел. Я сам. Это тебе нравится меньше?
– Пожалуй, нет, – ответила она, задумавшись лишь на секунду. – Скорее даже наоборот.
– Что я теперь могу сделать, чтобы уговорить тебя не улетать?
– Солнышко, это всего пара дней. Я должна…
– Да-да-да! – быстро проговорил Макс. Отшатнулся. – Иди.
– Лучше ты иди. Не смотри, как я ухожу.
Он кусал губы:
– Ладно. Все, я пошел.
Не поцеловав ее, он повернулся и бросился к выходу, пытаясь порвать нить ее взгляда, тянущуюся следом. Ольга до боли сжала кулак: «Он никак не может разучиться бегать. Мальчик мой…»
* * *
Макс выскочил из дверей аэропорта, бросился к машине. Позыва к движению не усмирить. Сейчас бы сигануть с холма вниз, так, чтоб ветер в ушах, чтобы сердце у горла. Откуда взялась эта боль?
Он поймал себя на том, что забивает голову всякой ерундой, лишь бы не позволять себе представлять, как Оля проходит паспортный контроль, затихает в «накопителе», отдаляясь от него с каждой секундой. Каждый глоток воздуха в ее легких – уже чужой. Разнящийся по составу с тем, который вдыхал сейчас Макс. И, набираясь этого другого, она и сама становится другой, оправляясь от сиюминутности горя, которое взаправду испытывала, когда они прощались. Париж смутной грезой начинает надвигаться от горизонта, переставая быть таким же недосягаемым. И во взволнованном биении сердца уже больше предвкушения встречи, чем тоски расставания.
Ее «Рено» слушалась Макса, как выдрессированная собака. Кто взял за поводок, тот и хозяин. Уже на Ленинградском шоссе, по дороге к Химкам, Макс вдруг вспомнил, что его ждет и радость, а не только двухдневная апатия. Он ведь задумал сделать своей Оле подарок… Слишком дорогой для него, слишком дешевый для такой женщины, как она.
Китай-город уже притягивал его рождественской елкой, хотя еще и декабрь-то не наступил. Но возможность сделать подарок радовала его куда больше, чем получить его. То рубиновое колье с камнями, ограненными в форме сердца, которое он, забредя ради любопытства, увидел в элитном ювелирном «Chopard», и запомнил еще безо всякой связи с Ольгой, представилось ему, когда Макс лежал на ее груди, вбирая звуки жизни. Преподнести это украшение сейчас значило для Макса перечеркнуть красной (рубиновой!) чертой то подлое подозрение в склонности к альфонству, которое мелькнуло в глазах тупенькой Барби. В ней самой так и сквозила готовность продаться подороже, поэтому на Макса она посмотрела вчера, как на ловкого проныру, успевшего занять тепленькое местечко в постели женщины, истосковавшейся по любви. Или этой дуре пришла в голову мысль лишь о хорошем сексе?
Он поморщился, на миг почувствовав омерзение к самому себе. Разве не он сам месяц назад ни о чем другом и не помышлял? Человеческие тела с их изъянами и роскошью были его профессией. И Макс был уверен, что тело может выразить все, что составляет личность. Как в бронзе отольешь душу? Высечь ее из гранита разве удастся? Только пластикой или уродством можно ее отобразить. Этим он и пытался заниматься. И отдавался изучению тел со страстью. Не маниакально, но с удовольствием, которого не пытался избегнуть.