Страница 63 из 77
Глава 28
Отчалили. Катерок затарахтел движком, отвалил от причала и пошёл вдоль набережной — тарахтя, подпрыгивая на мелкой волне, обдавая нас брызгами и запахом моря, соляра, водорослей. Вечерело, солнце садилось в море, окрашивая воду в розовое и золотое, вдоль берега зажигались первые огни, и по набережной, по бульвару наверху гуляла нарядная публика — а у самой воды, по нижней прогулочной дорожке, фланировали девушки.
Пантелей мигом оживился. Поправил бескозырку, проверил начищены ли ботинки. Потом начал подводить катер поближе к берегу и принимался зубоскалить, окликать гуляющих барышень — с прибаутками, с солёными комплиментами, с приглашениями прокатиться с ветерком. Те в основном фыркали, отворачивались, показательно ускоряли шаг, кто-то смеялся, кто-то отбривал в ответ так, что морячки только крякали. Пару раз его отшили с таким одесским остроумием, со всем этим «Шо вы мне имеете сказать?», «Оно вам надо?», что мы все хохотали, и он сам первый.
А потом на дорожке показались три девушки — под ручку, все трое разные, и все хороши по-своему. Одна — статная, высокая блондинка с тяжёлой косой, уложенной короной, полная, белотелая, из тех, что зовут кровь с молоком. Другая — маленькая, юркая шатенка, с задорным мальчишеским лицом и быстрыми глазами, тоненькая, вертлявая. А третья… Я даже чуть не протер глаза, разглядывая ее.
Смоляные, иссиня-чёрные волосы — гладкие, с почти синим отливом на свету, да еще коротко стриженные, «а-ля гарсон». При этом кожа — очень белая, прозрачная, без румянца, будто светящаяся изнутри, с голубоватыми жилками на висках и запястьях. Контраст чёрного и белого был как на старой фотографии или на портрете кисти Серебряного века. Единственное, что выделялось на лице — голубые глаза и… губы. Полные, красные… Да еще специально ярко подведенные алой помадой. Ну и фигура. Тут тоже было на что взглянуть. Длинные, стройные ноги, тяжелая грудь под лопающейся блузкой.
— Дашка! — заорал Пан, замахав рукой. — Дарья Степановна! Кому говорю!
Статную блондинку, оказалось, он знал — Даша, из портового управления, машинистка не то секретарша. Она узнала его, подбоченилась, крикнула что-то насмешливое в ответ, девушки остановились у парапета, завязалась перекличка — морячок сыпал остротами, девушки отбивались со смехом, и через минуту-другую лёд был сломан, все улыбались, и языкастый уже уговаривал их спуститься, прокатиться, вечер-то какой, море-то какое, а компания приличная, вон, командиры Красной Армии, культурные люди, один прибыл из самой Москвы. Сталина видел!
Это тезка разболтал морячкам уже. Да еще и приврал по Иосифовича Виссарионыча. Или это Пана экспромт?
Три пары глаз внимательно на меня уставились и видимо я прошел фейс-контроль.
Уговорили. Катер подвалил к соседней пристани, и девушкам, повизгивающим и цепляющимся за руки, мы помогли перебраться на борт — со смехом, с суетой, с шутливой галантностью. Пан подавал руку блондинке, Сверчков — мелкой, а я голубоглазой. Морячки суетились, вынесли раскладной столик, быстро накрыли его. Нехитрая закуска, наша водка, нашлась и бутылка молдавского вина для барышень.
— Ну, братцы, а делить-то как? — тихо озадачился тезка, когда дамы ушли мыть руки вниз. — Нас пятеро, а барышень трое. Не сходится арифметика.
— А по-флотски! — подмигнул Пан. — Кто смел, тот и съел! Ты, сухопутный, не суетись, девчонки сами выберут, тут наш номер третий.
Второй из морячков нырнул в каютку и вынес патефон — старенький, с раструбом, — поставил на ящик, покрутил ручку, опустил иглу. Зашипело, и над водой, над тарахтящим катером, над смеющейся компанией поплыла музыка.
И меня как ударило.
Та самая мелодия. Тот самый мотив, что мы играли с Ольгой в четыре руки на её стареньком «Беккере», в тот вечер, когда всё началось между нами, — я узнал его с первых тактов, и внутри всё оборвалось. Ольга. Рыжие волосы, тихая квартира на Полянке, её руки на клавишах, её смех, её тепло. Женщина, которую я бросил, не простившись. Дойдет ли письмо? Простит ли? Она сейчас там, за тысячу вёрст, одна, не знает, жив ли я, ждёт или уже похоронила… А я тут, на катере, под ту же музыку, с чужими девушками, с водкой, с новым чужим именем. Меня захлестнуло стыдом и тоской так, что перехватило горло, и веселье вокруг вдруг стало далёким, ненастоящим.
* * *
Как отошли подальше от берега, за мол, волнение усилилось. Не шторм, конечно, так, свежая зыбь, — но катерок стало ощутимо качать, поднимать на волне и ронять, поднимать и ронять, и вот тут моё нутро, разомлевшее от водки и сытости, вдруг взбунтовалось. К горлу подкатило, во рту стало кисло, лоб покрылся холодной испариной. В углу зрения не замедлило выскочить издевательское:
Эффект: «Морская болезнь» (лёгкая).
— Тошнота, координация снижена. Накладывается на «Лёгкое опьянение».
Проходит при адаптации либо на суше.
Только этого не хватало. Опьянение плюс качка — гремучая смесь, и я с ужасом представил, как блюю за борт на глазах у всей чесной компании в первый же вечер. Позорище. Командир Ковалёв, гроза румынской границы, травит харчи, не отойдя от берега. Я вцепился в борт, задышал ровно, глубоко, уставился на далёкий неподвижный горизонт — где-то читал, что так легче, — и потихоньку отпустило, отступило, улеглось. Держись, сухопутная твоя душа!
Морячки между тем чувствовали себя как дома — качка им была нипочём. Они сноровисто разлили ещё, притащили откуда-то скамеечки, раскладные табуреты, устроили на палубе целое застолье. Кто-то сменил пластинку на патефоне, и над водой поплыло другое — протяжное, морское, старое: «Раскинулось море широко». Девушки подхватили, запели вполголоса, вразнобой, но душевно, и песня эта, тягучая, про кочегара, что умер в чужом море, легла на вечер, на стальную воду, на закат так, что защемило.
Голубоглазая присела рядом со мной на скамейку, куталась в наброшенный кем-то бушлат. Вблизи она была ещё необычнее: белейшая кожа, синеватый отлив тяжёлых тёмных волос, яркий рот, и голубые глаза смотрели прямо, спокойно, изучающе.
— Зоя, — сказала она просто.
— Николай, — назвался я чужим именем, уже привычно.
— А чего вы такой невесёлый, Николай? — спросила она, склонив голову. — Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный. На таком-то празднике жизни…
Не рассказывать же ей про дебафы, про тошноту, про мёртвого командира, про Ольгу и чужое имя. Я усмехнулся, кивнул на море.
— Да вот, к морю не привыкну никак. Сухопутный я человек. Качает — а мне непривычно.
— Первый раз на море, что ли? — удивилась она.