Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 49 из 74

Глава 16

К шести утра мы с Лексом измочалены оба — да так, словно вагоны всю ночь разгружали. А я при этом постоянно бился об те вагоны башкой. И никакого толку.

И дело не в том, что Лекс слабый менталист, — достаточно сильный для этого мира. Конечно, он не может увидеть то, чего я показывать не хочу: печать Высшего не позволяет. Но проблема в том, что я и сам не знаю, что должен найти в моей голове Лекс.

Я без труда закрываю всё, что касается Никраса Борха. И при этом требую снять блоки. Та ещё задачка. Ведь то, что я закрываю печатью Высшего, пробить не может никто, а отличить закрытое печатью от чужого блока — попросту нереально. Потому Лекс бьётся, скажем так, во все запертые двери подряд. В те, которые известны мне, я его не пускаю. А их очень много.

И сообразить, как с этим бороться, мне мешает зверская головная боль.

Наконец я всё-таки нахожу выход из положения.

— Помнишь, как я тебя отвадил в лагере, когда ты мне в голову полез? — спрашиваю Лекса.

Сопротивляться ментальному воздействию меня научили ещё в школярке моего мира. Надо перегрузить свой разум какой-то мыслью, которая будет бесконечно крутиться в голове. При попытке надавить в менталиста отскочит ровно то, на чём ты сам зациклился. Такой вот блок. Для Лекса я выбрал тогда сиськи богини любви.

«..Не думай о сиськах Теи.. Кругленьких и мягких, с розовыми вершинками. Не думай о сиськах Теи.. Не думай..»

Сработало на ура.

— А то нет.. — хрипит Лекс, вытирая пот со лба. — Ты мне такие картинки тогда задарил, что я дня три отделаться не мог от них. Но, в общем, даже в кайф. Это была идеальная грудь..

— Вот её я тебе и буду показывать, когда полезешь куда не надо, — объявляю я. — Чтобы ты зря силы не тратил.

— Спасибо..

— Обращайся.

— Погоди-ка, — доходит до Лекса. — То есть ты от меня сам закрываешься? Но ты же не менталист.

— Меня учили закрываться, — отвечаю кратко.

— Никита, но зачем закрываться, если мы ищем блок.. То есть.. извини. Я не подумал, что у тебя могут быть не только эти.. постыдные тайны.

Развожу руками.

Лекс залпом выпивает очередную чашку кофе и смотрит вопросительно:

— Готов?

— Угу. Работай.

Думать о сиськах, когда у тебя болит голова, очень сложно. Даже если у тебя молодой здоровый организм, а сиськи — одни из лучших во всех мирах. Но я справляюсь.

И Лекс тоже. Увидев эти самые сиськи, он не пытается пробиться сквозь блок, отходит и работает дальше.

А потом внезапно спрашивает:

— Здесь можно, да?

— Без понятия, — отвечаю честно. — Значит, можно.

И моя голова взрывается такой болью, что я едва не теряю сознание. Но блок снят. Вместе с болью из освобождённого куска памяти льются картинки прошлого Никиты Каменского.

Однако систематизировать их я уже не могу.

Лекс запихивает в меня горсть обезболивающих.

— Подлечить не могу, прости, — говорит он, накрывая меня одеялом. — Нечем уже. Так что просто поспи. А мне ехать надо..

Он уходит, и я почти сразу вырубаюсь. Но на самой границе сна выхватываю из мельтешащих воспоминаний одно очень яркое.

В нём нет ни отца, ни Городнова — там граф Хатуров и Лекс. Мелкий ещё, лет восьми. Он стоит рядом с графом, задрав голову, рассказывает что-то, бурно жестикулируя. Не особо похоже на социопата.. Но в какой-то момент я замечаю, как этот паршивец незаметно вытаскивает у Хатурова из кармана часы — брегет на золотой цепочке. И исхитряется с цепочки его снять!

А потом он оборачивается и смотрит прямо мне в глаза. Но, видимо, даже в восемь лет Лекс Львов отличался хладнокровием и железной выдержкой. Он отворачивается от свидетеля кражи — от меня! — и продолжает разговор с Хатуровым.

Вот почему он поделился со мной своей «постыдной тайной». Понимал, что я и сам её вспомню, когда рухнет блок.

Кстати, восьмилетний Никита Каменский с Лексом действительно не дружил, считая львовского сынка высокомерным снобом. А вот почему не сдал его — это другой вопрос. Судя по эмоциям Никиты, придержал инфу — вдруг пригодится когда. Что вполне разумно.

* * *

После лёгкого завтрака (точнее уже обеда) оставшейся полбанкой тушёнки, я сгоняю Крайта с кровати, ложусь и посвящаю несколько часов разбору детских воспоминаний Никиты Каменского.

Никаких особых тайн, к сожалению, не обнаруживаю.

Лекс обнаружил один-единственный блок на памяти Никиты.

И кроме родового источника были полностью стёрты только те люди, которые знали, где он находится. Всего-то двое: тот самый Кирилл Городнов и князь Львов. Лекс, видимо, стёрся прицепом — как ближайший родственник Львова, на всякий случай. Соответственно, ушли моменты, связанные с ними хоть каким-то боком, к примеру та самая фотка Городнова. А поскольку Никита хранил её вместе со старыми часами и мешочком морфовой шерсти — потерялось и это. К тому же и часы, и мешочек с шерстью морфа тоже подарил Никите именно Городнов. Пустяковые игрушки, как оказалось. В часы был вделан игрушечный чёртик, чтобы пугать окружающих. А шерсть — просто так, как талисман на удачу. Хотя странный, конечно, выбор для талисмана.

В общем, никаких тайн. Чистые сантименты, простительные четырнадцатилетнему пацану. Для него нормально — хранить вещи, подаренные умершим другом семьи, и его фотографию. Никита очень горевал, когда Городнов умер.

И да, Кирилл Городнов бывал в доме Каменских чаще других и никаких подозрений не вызывал. Если его поведение было всего лишь игрой, то мужик заслуживал звания народного артиста России.

Он выглядел таким искренним, таким своим, что я даже засомневался в своих подозрениях.

Кроме того, Никита Каменский, оказывается, знал, что папа и дядя Кирилл ходят в разлом. И мечтал о том времени, когда вырастет и будет ходить с ними.

Несколько раз прокручиваю перед закрытыми глазами ещё один зацепивший эпизод. По ходу, Никита не то чтобы был любителем подсматривать, но, когда случалось, пользовался моментом. Например, целенаправленно подслушивал у дверей отцовского кабинета разговор с Городновым о грядущем походе в разлом. А вот момент, когда мелкий Лекс воровал часы у графа Хатурова, застал случайно.

И так же случайно увидел, как целуются в маленькой гостиной родители. До секса там не дошло, но эта сцена убедила меня в том, что их брак был удачным.

Что могло заставить князя Каменского не признаться даже любимой и любящей жене в том, что он жив? Или..

..мать знает правду?