Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 80 из 119

33

Его тихий, ядовитый шепот заполнил все пространство вокруг, вытеснив воздух, звуки, саму реальность. Передо мной был выбор без выбора. На одной чаше весов — моя гордость, мое тело, мое право на себя. На другой — жизнь Герты и мой единственный, крошечный шанс на будущее.

Я думала о Герте, которая рискнула всем, чтобы помочь мне. О ее суровом лице и душевной доброте. Я не могла позволить, чтобы из-за меня она пострадала. Я думала о мешочке с золотом. Это была не просто надежда. Это был мой долг перед самой собой, перед той Машей, которая умерла, и перед тем ребенком, которого у меня отняли. Я должна была выжить и победить. Любой ценой.

Мое тело вовсе не мое. Это в прошлой жизни оно принадлежало только мне. Здесь, в этом мире, оно было чужой оболочкой, инструментом для рождения новой жизни. И если этот инструмент нужно было использовать, чтобы спасти жизнь доброму человеку и купить себе свободу, значит, так тому и быть.

Я медленно подняла на него глаза. Мой страх никуда не делся, он ледяной змеей свернулся в животе, но на лице, я знала, не дрогнул ни один мускул.

— Я согласна.

Слова прозвучали тихо, но в утренней тишине они прозвенели, как удары колокола.

В его темных глазах на мгновение мелькнуло удивление. Он точно не ожидал этого. Не ожидал такой быстрой и холодной капитуляции, которая на самом деле была не капитуляцией, а осознанным выбором. Он изучал мое лицо, пытаясь найти трещину в маске, но не нашел.

На его губах появилась тень холодной усмешки.

— Мудрое решение, — сказал он.

Он кивнул слуге, который все это время стоял неподвижно в отдалении, боясь дышать.

— Верни саквояж госпоже.

Слуга с явным облегчением подошел к нам, поклонился и поставил мой кожаный мешок на землю рядом со мной. Дамиан снова посмотрел на меня.

— А теперь в карету. Не заставляй меня ждать.

Его голос снова стал обычным — властным, холодным, без следа того интимного, угрожающего шепота. Сделка была заключена.

Я наклонилась и подняла свой саквояж. Теперь он казался вдвое тяжелее. Я несла в нем не только мыло и золото. Я несла в нем цену, которую только что заплатила. С высоко поднятой головой, не глядя ни на кого, я подошла к карете и поднялась по ступенькам.

Внутри было просторно и роскошно. Бархатные сиденья, полированное темное дерево. Золотая клетка на колесах. Я села у окна, поставив саквояж у ног. Через мгновение в карету сел Дамиан. Он расположился напротив, заполнив собой все пространство. Дверца захлопнулась, отрезая нас от остального мира.

Карета тронулась. Мы ехали в молчании, глядя в разные окна. Но я чувствовала его взгляд на себе. Чувствовала, как в замкнутом пространстве висит наше соглашение.

Дорога до Драконьего Утеса была длинной. И сегодня ночью мне предстояло внести и первую плату.

***

Мы ехали в молчании. Стук копыт по дороге и покачивание кареты были единственными звуками, нарушавшими гнетущую тишину. Я смотрела в окно на проплывающие мимо деревья и думала только о том, что ночь неизбежно нагрянет.

Не прошло и часа, как Дамиан без единого слова достал из своей дорожной сумки знакомый темный флакон и протянул его мне. Настойка. Я посмотрела на него, потом на флакон. Моя догадка о том, что воспоминания приходят только в его присутствии, кажется, была верна, и он, похоже, пришел к тому же выводу. Теперь он форсировал события.

Я неохотно взяла склянку. Выбора у меня не было. Горькая жидкость обожгла горло, и мир перед глазами качнулся и растворился.

День свадьбы. Я стою в конце длинного зала, похожего на храм, в тяжелом, роскошном платье. Мои руки, сжимающие букет из белых лилий, трясутся так сильно, что цветы дрожат. Каждый шаг к алтарю, где ждет он, дается с нечеловеческим трудом. Меня душат эмоции, но это не радость невесты. Это страх перед его холодной яростью. Это чувство вины за то, что я сделала. Это боль от потерянной любви, которую я сама растоптала. И глухая, бессильная обида — на отца, на себя, на судьбу, которая так жестоко надо мной посмеялась.

Он ждет меня у алтаря. Он невероятно красив в своем черном парадном камзоле, но похож не на жениха, а на палача. Его лицо — непроницаемая маска, но я смотрю в его темные глаза и знаю — у него внутри все черно от боли и ненависти.

Храмовник произносит слова, которые доносятся до меня как сквозь толщу воды. Наступает моя очередь говорить.

— Да, — шепчу я, и это слово — признание своего поражения.

Он смотрит на меня, и на его губах появляется кривая, жестокая усмешка. Взгляд его полон такого ледяного презрения, что у меня темнеет в глазах.

— Да, — произносит он громко и отчетливо, его голос эхом разносится под сводами зала. — Мы будем пить эту чашу до дна.

Это была не клятва верности. Это было проклятие.

Картинка разбилась на тысячи осколков. Я вынырнула из воспоминания, судорожно хватая ртом воздух. Я снова была в карете, напротив него. Но отголоски эмоций Кристен — ее страх, ее боль, ее безысходность в тот день — захлестнули меня с головой. Я не сдержалась. Из глаз хлынули горячие слезы — не мои, но такие настоящие. Я тут же принялась украдкой вытирать их тыльной стороной ладони, не желая показывать ему свою слабость.

А Дамиан смотрел на меня, не отрываясь. Его губы были сжаты в тонкую, жесткую линию. Он дождался, пока я немного приду в себя.

— Ты плачешь о том, что потеряла, или о том, что получила?