Страница 36 из 144
Нут часто играет на голубиные жизни. Нет, разумеется, ни одного человека в здравом уме, кто бы рискнул стрелять в белоснежных голубей государевой почты, но есть соколы, ястребы, некоторые из аманейе, кто тоже не прочь полакомиться мясом птиц. Эти могут разметать по ветру снег перьев и лишить государя крылатого посланца. Потому с важными вестями посылают двух-трёх голубей, дублирующих друг друга, а один – это уверения в почтении и любви, новости средней важности, признания и стихи.
И мои депеши отцу.
Светоч Справедливости ведь знает, что голуби не взлетают до окон моего дома. Он знает также, что я не могу выпустить своего посланца из окна – эти маленькие герои летают низко и медленно. Как, в сущности, смешно и странно: я планирую с горней высоты с голубем за пазухой, я лечу, сопровождаемый своими вассалами, до распадка, я лечу выше и быстрее голубиной стаи, оглядывая предгорья, над вспаханными полями, над отарами, пасущимися в высокой траве, я лечу над большой дорогой – и путники внизу, узнавая меня, машут вслед, я лечу над степью, сгоревшей от зноя, я вижу вдали гордые стены и острые башни Гранатового Города, Лаш-Хейрие – и вот тут направляюсь к земле. Я вынимаю из-под рубахи, оттаявшей от меди, как ото льда, затаившегося голубя, поправляю шёлковый браслет на красном крестике его лапы, целую – за Нут – в солоновато пахнущие перья и выпускаю. Я долго вижу в небесной глубине трепещущую белую пушинку, стремящуюся к городу. И всё.
Я мог бы бывать при отцовском дворе и передавать новости лично. Это стоило бы мне четверти часа полёта. Но во дворце меня боятся. Боятся мои тётки, боятся братья, рождённые от женщин, боятся сёстры, до смерти боятся советники отца. Раньше мне казалось, что отец не боится, – не испугался же он моей матери, наверное, такой же отчаянной и необузданной, как Молния. Но теперь, за много лет, родня и вассалы, похоже, сумели убедить его, что я опасен. Я кажусь будущим узурпатором. Я уже вырос. У меня хвост с ядовитым жалом, глаза жёлтые, как у барса. Страшный. Теперь государь нервничает в моём присутствии; мне не хочется являться ему на глаза.
И отец не хочет меня видеть; мне предписана голубиная почта. Трясущийся от ужаса гонец приезжает в мой дом, в моё Каменное Гнездо, привозит клеточку с новыми голубями, когда я выпускаю всех. Каждый раз гонец новый. Любопытно, как их выбирают? Рассказывают о Хуэйни-Аман и смотрят, кто не обольёт штаны во время рассказа?
Со мной вообще прекратили бы всякие сношения, но я полезен государю, двору и стране. Я – Непобедимый Ветер, я – Медное Крыло Царя. Мои воины участвуют в любых сражениях, создавая моментальный перевес сил, – не у каждого царя есть кто-то, кому будут подчиняться аглийе, очень чувствительные к настоящей гранатовой крови. Мои вассалы превратили Горы Нежити в щит короны. И я пью кавойе и жую смолу – хоть не люблю ощущение бездумного покоя от жёваной смолы – с государем Смерчем, в Теснине Духов, в его дворце, называемом Гранитный Клинок. Я маршал и дипломат двора Ашури. Но видеть меня при дворе всё равно не хотят.
Пока я воюю, мои братья слизывают мёд на тёмной стороне своих покоев. Отец устроил между ними соревнование в плодородии; если он осуществит, что обещал – я буду воевать и договариваться за кого-нибудь из младших рода. Я, сын царя людей и царевны аглийе, не стану устраивать смуту и рвать родичам глотку за трон. Но..
Но, услышь, Нут, это болит.
Я подумал о женских покоях, я посмотрел на выжженную солнцем дожелта степную траву, несущуюся под ветром волнами, – и вспомнил о пленной царевне, о её косах, то белых, то золотых, как пшеничное поле под ветром. Странная, чужая женщина. Вот интересно, а если – она? Если – с ней? Не Нут ли её привела ко мне – так странно, так насмешливо, как всё, что делает Нут?
Я лёг на низовой ветер; он плавно, как падающий лист, опустил меня к маленькой придорожной кумирне. Деревянная статуэтка Нут, укутанная в девичью шаль, стояла под невысоким куполом меж четырёх резных столбов, пёстрых от жертвенных ленточек, цветных лоскутков и стеклянных бус. Перед Матерью Судьбы дотлевали благовония в медной чашке. Я преклонил колена, коснулся губами пальца, пальцем – маленьких ног из потрескавшегося тёмного дерева:
«Отдашь мне эту женщину, госпожа моя?»
Пыльный наглый дорожный воробей чирикнул под самым ухом и вспорхнул. Знамение. Только что оно значит? «Птичка спорхнула именно к тебе»? «Ты, воробей, надоедливый и ничтожный, клюй зёрна в навозе – и не чирикай»? Не орла послала, однако..
Я обернулся к коленопреклонённым вассалам:
— Всё равно. Я уже решил. Нынче же вечером.
Они склонили головы, выражая согласие, хотя явно меня не поняли.