Шёпот из глубины

Я видел, хотя «видел» здесь неверное слово, скорее ощущал, скорее знал, внутренним, нутряным знанием, от которого хотелось содрать с себя кожу. Я знал, что Земля ничтожна. Не в философском смысле, не как метафора, а буквально. Пылинка в потоке, случайно слипшийся комок материи. И что-то огромное, непредставимо древнее, лежало в основании этой пылинки, свернувшись, вплетя себя в горные породы, в тектонические плиты, в магму, в само ядро планеты, и оно было здесь первым. Задолго до нас. Задолго до жизни. Задолго до воды и воздуха. Оно было частью камня, или камень был частью него, и разницы между этими утверждениями не существовало.

Я не знаю, что меня спасло. Может быть, тренированность ума. Может быть, трусость, заставившая инстинктивно закрыться, сжаться, не впустить. Может быть, случай. Я стиснул зубы, зажмурился и начал считать. Один, два, три, четыре. Простые числа. Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать. Я цеплялся за цифры, как утопающий цепляется за обломок мачты, и цифры держали меня на поверхности рассудка, не давая утонуть.

И когда я открыл глаза, мир ещё стоял на месте.

Запись двенадцатая.

Вершинин тряс меня за плечо. Лицо его блестело от пота, глаза покраснели, но рассудок в них ещё держался.

— Надо уходить! — прокричал он. — Николай Андреевич, надо уходить прямо сейчас!

Я огляделся.

Зворыкин лежал на полу в десяти шагах от нас. Неподвижно. Грудная клетка его выглядела неправильно, вмятая, перекошенная. Глаза профессора оставались выдавлены.

Нейман сидел, раскачиваясь, как маятник, и тихо, монотонно выл. Лоб его был рассечён до кости, и кровь стекала по лицу, заливая глаза, но он не замечал этого. Губы его шевелились, и он повторял одно и то же слово, которое я не мог разобрать. Потом разобрал. Он говорил «пустите». Снова и снова. Пустите, пустите, пустите.

Войцеховский стоял у алтаря, и улыбка его сделалась шире. Неестественно шире. Кровь лилась у него из ушей. Мне показалось, что уголки его рта разошлись дальше, чем позволяет анатомия, и обнажились зубы до самых дёсен. Он смотрел на существо, и существо смотрело на него, если можно говорить о взгляде применительно к тому, что не имело постоянных глаз. Между ними тянулись тонкие, едва заметные нити, дымчатые, полупрозрачные, и Войцеховский раскачивался в такт пульсации центрального тела, как марионетка.

Из горла поляка лился поток звуков, и это уже не те слова, что он читал из книги. Книга осталась на алтаре, залитая кровью. Он говорил от себя, или, вернее, через него говорило то, с чем он соединился. Голос его утратил человеческий тембр и стал многослойным, словно несколько голосов звучали одновременно, накладываясь друг на друга, и среди них слышался один, низкий, рокочущий, от которого вибрировал пол под ногами.

Казимир Станиславович получил то, чего искал. Он добился ответа. И ответ пожирал его, как огонь пожирает фитиль, освещая комнату. Его кожа бледнела, а волосы редели и седели. Наш спутник превратился в древнего старика, а потом просто рассыпался, став прахом.

Панкратов, точнее, то, что осталось от Панкратова, лежало у колонны бесформенным комом плоти, в котором угадывались контуры человеческого тела, перестроенного по чуждому замыслу. Оно шевелилось. Оно дышало. Отростки, бывшие когда-то пальцами, скребли по камню, оставляя кровавые следы.

— Нейман, — позвал я. — Фёдор Карлович, вставайте. Мы уходим.

Штурман продолжал раскачиваться. Слово «пустите» лилось из него непрерывно, ровным потоком, без пауз и интонаций.

Вершинин подбежал к нему и попытался поднять. Нейман вцепился в него обеими руками, и ногти его впились в Серёжины запястья.

— Оно внутри, — прохрипел Нейман, и на мгновение глаза его обрели осмысленность. — Ростовцев, оно внутри меня. Оно показывает мне. Оно показывает, что мы такое на самом деле. Мы… мы ничто. Мы случайность. Плесень на камне, который летит в пустоте, и пустота эта населена, слышите, населена, и те, кто в ней живёт, они старше солнца, они старше звёзд…

Голос его сорвался. Глаза снова закатились. Тело обмякло.

Мы с Вершининым подхватили его под руки и потащили к лестнице. Нейман обвис между нами тяжёлой, безвольной куклой. Ноги его волочились по полу.

Существо позади нас гудело. Шёпот усиливался, и в нём появилась нота, которую я могу описать лишь как нетерпение. Или голод. Не знаю.

Я не оглядывался. Я тащил Неймана и считал шаги. Один, два, три. Лестница. Ступени. Вверх. Вершинин рядом, дыхание тяжёлое, руки скользкие от пота. Свет фонаря, единственного оставшегося, прыгал по стенам, и рельефы на них казались живыми, фигуры извивались, тянули ко мне каменные руки.

Нет. Это показалось. Должно быть показалось.

Мы поднимались. Ступень за ступенью. Нейман бормотал, путая русские и немецкие слова, и в промежутках выплёвывал те же шипящие созвучия, которые раньше произносил Войцеховский. Шёпот внизу не отпускал. Он тянулся за нами по лестничному колодцу, и временами мне чудилось, что за спиной шелестит нечто большее, чем звук. Что отростки существа ползут по ступеням следом, что они вот-вот коснутся моих лодыжек. Я не оборачивался.

Холод ударил в лицо, как пощёчина. Мы вышли из пещеры. Антарктический ветер, минус двадцать, слепящий блеск снега. Никогда в жизни мороз не казался мне таким благословенным.

Илья ждал снаружи. Собаки скулили и жались к нартам. Каюр посмотрел на нас, на наши лица, на Неймана, висящего между мной и Вершининым, и ни о чём не спросил. Он просто начал запрягать упряжку.

Запись тринадцатая.

Обратный путь занял три дня. Мы шли на двух упряжках, потому что третья осталась у входа в пещеру, и собаки, предназначенные для неё, разбежались. Нейман лежал на санях, привязанный ремнями, и то впадал в забытьё, то приходил в себя и начинал кричать. Крики его не походили ни на что, слышанное мной прежде. Не от боли, не от страха. Нечто среднее между хохотом и рыданием, и в этом звуке проскальзывали обрывки слов на языке, которого не существует.

Вершинин шёл рядом со мной и молчал. Лицо его осунулось, вокруг глаз залегли тёмные круги. Он не спал. Я тоже.

Ночью, когда солнце висело у горизонта, заливая ледник оранжевым, я заметил, что Серёжа сидит у костра и пишет в блокнот. Я подошёл и заглянул ему через плечо.

Страницы заполняли рисунки. Геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Спирали, переходящие в углы. Рельефы со стен лестничного колодца, воспроизведённые с фотографической точностью.

— Серёжа, — окликнул я его.

— Я не могу остановиться, — ответил он, не поднимая головы.