Шёпот из глубины

— Вход на западном склоне, ниже раздвоенного утёса, — произнёс он, читая. — Овальный проём, обрамлённый натёком льда, из которого идёт тёплый воздух. «И узнаешь его по дыханию, ибо земля здесь дышит, как дышит спящий зверь». Всё совпадает. Шестьсот лет назад Аль-Хазред описал это место, ни разу его не видев, со слов тех, кто приходил сюда до него. Задолго до него.

— Откуда арабский путешественник тринадцатого века мог знать о пещере в Антарктиде? — спросил Зворыкин, и голос его звучал уже не так уверенно, как обычно.

Я ранее поведал профессору о разговоре с поляком, так что он был немного в курсе.

— Аль-Хазред компилировал источники, которые были древнее его самого на тысячи лет, — ответил Войцеховский, поднимаясь с колен. — Финикийские, египетские, ещё более ранние, не имеющие названия. Знание об этом месте передавалось из рук в руки, как факел. И каждый, кто нёс этот факел, либо сходил с ума, либо посвящал жизнь тому, чтобы сюда добраться.

— А вы? — спросил я. — Вы из каких?

Войцеховский посмотрел на меня, и в тёмных глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Я из третьих, — ответил он. — Из тех, кто знает, зачем пришёл.

— И зачем?

— Чтобы получить ответы.

Мы решили войти.

Илья наотрез отказался. Он постоял у входа, втянул ноздрями воздух, и лицо его, обветренное, тёмное, вдруг сморщилось, как от боли.

— Плохое место, — проговорил он. — Собаки не пойдут. И я не пойду.

— Оставайся с упряжками, — приказал Зворыкин.

Мы зажгли карбидные фонари и вступили внутрь.

Запись шестая.

Первые двадцать саженей пещера выглядела естественно. Базальтовые стены, оплавленные, с характерными натёками, подтверждали догадку Зворыкина о вулканическом происхождении. Пол плавно шёл вниз. Воздух становился теплее с каждым шагом, и скоро мы расстегнули шубы. А потом Вершинин остановился и поднял фонарь выше.

— Дмитрий Алексеевич, — позвал он, и голос его прозвучал глухо, словно стены проглатывали звук. — Посмотрите на стену. Вот здесь.

Зворыкин подошёл. Я тоже.

На стене, на высоте примерно двух аршин от пола, тянулась полоса рельефа. Не естественного. Вырезанного. Линии складывались в узор, который на первый взгляд казался орнаментом, но при внимательном рассмотрении обнаруживал пугающую сложность. Геометрические фигуры, вписанные одна в другую. Спирали, переходящие в углы. Формы, которые глаз пытался опознать и не мог. Что-то в этих линиях противоречило привычной логике пространства. Я ловил себя на том, что не в состоянии определить, выпуклый рельеф или вогнутый. Он менялся, пока я смотрел. Или мне казалось, что менялся.

— Этого не может здесь быть, — чуть качнул головой Зворыкин.

Он произнёс это совершенно спокойно, как произносил лекционные тезисы. Но пальцы его, державшие молоток, побелели в суставах.

— Идёмте дальше, — подал голос Войцеховский.

В первый раз за весь поход он выглядел оживлённым.

— Там, в конце, есть чтото.

И мы пошли дальше.

Через пятьдесят шагов пещера кончилась. Перед нами открылся проём, обрамлённый камнем, и за ним начиналась лестница.

Я не в силах передать словами то впечатление, которое она на меня произвела. Ступени, вытесанные из породы с нечеловеческой точностью, уходили вниз по спирали, закручиваясь вокруг центральной оси. Каждая ступень имела глубину около фута и ширину, достаточную для двоих. Края ступеней не истёрлись. Они сохраняли остроту, словно были вырезаны вчера. Или словно по ним ходили существа, не имевшие ног.

Воздух здесь пах иначе. К минеральному привкусу камня примешивалось нечто органическое, сладковатое и тошнотворное, как запах цветов, гниющих в вазе.

Зворыкин молча снял перчатку и провёл пальцами по кромке ступени. Потом посмотрел на меня. В глазах его я увидел борьбу учёного, который обнаружил невозможное, с человеком, который понимает, что следует уйти, потому что предчувствие у всех нас было нехорошее.

Учёный в итоге победил. И мы начали спуск.

Запись седьмая.

Сколько ступеней мы преодолели, я не знаю. Нейман пытался считать и на трёхсотой сбился. По моим прикидкам, мы опустились на глубину не менее двухсот саженей. Температура воздуха поднялась до значения, при котором можно комфортно находиться в одной рубашке. Стены лестничного колодца покрывали всё те же рельефы, и по мере спуска фигуры на них становились крупнее и отчётливее. Среди геометрических форм проступали изображения, которые я с трудом могу описать.

Я видел фигуры, отдалённо напоминавшие людей, но с пропорциями, искажёнными до неузнаваемости. Конечности слишком длинные, суставы вывернутые, головы без лиц. Эти фигуры располагались в позах, которые я поначалу принял за танец, но потом осознал как поклонение. Все они обращались к центральному изображению, занимавшему целую стенную панель.

Центральная фигура не поддавалась определению. Каждый раз, когда я пытался сосредоточить на ней взгляд, очертания ускользали. Нечто массивное, текучее, обладающее множеством отростков или щупалец, или лучей. Нечто, не имеющее постоянной формы.

— Храм, — прошептал Войцеховский, и шёпот его разнёсся по колодцу, отразившись от стен многократно. — Я знал. Я знал, что он здесь. Шестнадцать лет. Шестнадцать лет я шёл сюда. С того дня, как впервые прочёл рукопись в подвале Краковской библиотеки и понял, что всё правда.

Он повернулся к нам, и лицо его, освещённое снизу фонарём, исказилось тенями так, что на мгновение показалось чужим, принадлежащим кому-то другому, кому-то более старому и менее человечному.

— Мамонов, деньги, экспедиция, Зворыкин с его породами, — продолжал он, и голос его был ровен, почти нежен. — Вы думаете, это совпадение? Я три года готовил этот поход. Я нашёл Мамонова. Я подсказал ему идею финансирования. Я подбросил Зворыкину данные о докембрийских обнажениях, чтобы он загорелся и добился одобрения Географического общества. Вы все привезли меня сюда, господа. Вы все были средством.

Зворыкин побагровел.

— Вы лжёте, — проговорил он сквозь зубы.

— Проверьте, когда вернётесь, — ответил Войцеховский с улыбкой.