Страница 183 из 197
Тонкая рука обвила нашу. Облик её обладательницы был прекраснее звезд, которые мы оставили на небесах, — такой же темный и сияющий, как ночь, которую мы сотворили, чтобы эти звезды светили.
— Позволь мне пойти с тобой. Мы даже не знаем наверняка, что ждет тебя на востоке. Какая магия гуляет на той стороне Хируна.
Мы поцеловали Байру в лоб:
— Что она может мне сделать? Любая блуждающая магия — наша магия, пусть даже искаженная, угасшая или забытая. Она будет любить меня так же нежно, как и ты.
— Упрямец, — вздохнула Капастра. Крошечный рошельяс свернулся на её плечах, уткнувшись плоской головой в ключицу. Она рассеянно погладила его чешуйчатое ухо. — Ты же знаешь, наши королевства — твои тоже. Что принадлежит нам, принадлежит и тебе, Ровиал. Наша магия едина.
Мы улыбнулись:
— Знаю.
Мы стояли в Хируне, водя кончиками пальцев по бурлящему течению, и слушали сердцебиение мира.
— Почему «Джасад»? — спросила Дания. Она стояла на вершине холма, уперев руки в бока, и осматривала наш только что отвоеванный уголок мира с той деловитостью и тактической дотошностью, которую никогда не умела скрывать. Смотреть пока было особо не на что: луг простирался вокруг бескрайними зелеными холмами, ни единого признака жизни. — Немного двусмысленно, не находишь? Даже жутковато.
Мы сорвали треснувший финик с куста репейника. Муравьи хлынули из мягкой сердцевины плода, расползаясь по пальцам и запястью.
Мы вдавили испорченный финик в землю под деревом и прошептали ему обещание.
— Двусмысленность — это не жуть. Двусмысленность — это вопрос, а наше существование — ответ на него, — сказали мы. — Да,Джасад означает тело. Да, это также означает труп. Чем станет это королевство — будет оно дышать или задохнется, оживет или погибнет, — вопрос, ответить на который сможет только оно само.
Дания закатила глаза:
— И тебе не хватает духу просто признаться, что тебе нравится, как звучит это слово?
Мы погладили свежую землю над зарытым фиником и рассмеялись:
— И то, как оно звучит, мне тоже нравится.
«Дыши, маленький финик. Дыши, и я построю для тебя мир».
Над горизонтом пророкотал гром. Голубая молния пронзила небо, ударив в землю, точно извивающийся змеиный язык.
Мы закрыли глаза и почувствовали запах гари. За сотни миль отсюда загорелась хижина. В огне полыхала вся деревня.
Мы снова попытались приказать дождю пролиться и снова наткнулись на преграду. Капастра запечатала небо после того, как её деревни затопило из-за попытки Дании спасти от засухи собственное королевство. Засухи, которой мы покарали её лишь после того, как её беспечная ошибка погубила сотни наших детей на юге.
Их крики звенели у нас в ушах, словно мы сами стояли посреди горящей деревни. Мы упали на колени, закрыв лицо руками и раскачиваясь. Бессильные сделать хоть что-то, мы лишь чувствовали, как паника матерей, хватающих детей из кроваток, разрывает нам грудь. Мы выли вместе с фермерами, пытавшимися угнать овец от полыхающего загона. Их ферма, их гордость и радость, дело всей их жизни... Крыша рухнула, и их сердца рухнули вместе с ней. Ослы и мулы заблокировали единственный безопасный выход из деревни, и ребенок упал под бешеные копыта. Каждая сломанная косточка девочки эхом отозвалась переломом в нашем собственном теле.
Мы рыдали, пока чьи-то руки не легли на наши плечи, встряхивая.
— Ровиал, что с тобой? Что случилось?
Что случилось?
Чтослучилось ?
Мы воздвигли тончайшую стену между собой и рушащейся деревней. Стену ровно такой толщины, чтобы найти в себе силы сбросить руки Капатры и яростно взглянуть на неё сквозь пелену слез.
— Вон из моего королевства, — прорычали мы.
Финик упал нам на плечо.
Упершись рукой в ствол, мы повалили дерево и подожгли обнажившиеся корни.
— Я слышал, ты создала человека, — сказали мы, прислонившись к двери Байры. Она вздрогнула, и где-то вдали половина горы откололась и сползла в открытое море.
Испуг в её глазах сменился холодной надменностью:
— В последнее время я не имею привычки создавать людей.
— Верно. Ломать их — больше в твоем вкусе.
— Что ты делаешь в Лукубе? Я же сказала: в этой вашей войне я на стороне Дании.
— Лукуб. Лукуб, Лукуб... — Мы повертели в руках резную каменную фишку, усмехаясь над надписью. Еще один брошенный любовник, возомнивший себя поэтом. Жалкий и потерянный, как и всё, к чему прикасалась Байра. — Скажи, Дания уже проела тебе плешь из-за названия, которое ты выбрала для своего королевства, или это осуждение приберегли исключительно для меня?
Мы шагнули вперед, отбрасывая фишку. Она упала на кучу дубленой кожи, которую, должно быть, забыли забрать ткачи Байры. К завтрашнему дню аккуратно содранную плоть вплетут в гобелен перед Слоновым дворцом. Прощальный подарок для семей предателей: при желании они смогут прийти к гобелену и отыскать, какой именно лоскут кожи принадлежал их близкому.
Вой заставил Байру обернуться. К нему присоединился второй, третий. Скорбный вой перерос в симфонию, разносившуюся по её королевству.
Байра рванула шторы в стороны, распахивая дверь на балкон:
— Что ты сделал с моими гончими? — ахнула она, судорожно оглядывая залитые лунным светом просторы Эссамского леса. — Я чувствую... Что тысделал ?
Мы вышли вслед за ней на балкон и встали на перила:
— Меньше думай о гончих и больше о подданных, которые оказались рядом с ними. Плоть рвется куда легче рубина.
Байра вцепилась ногтями в волосы, качая головой:
— Зачем? Зачем?
— Наша магия едина, помнишь? — Китмир полетел к нам, оставляя за собой шлейф из искр цветов нашего королевства. Улыбка сошла с нашего лица. — Когда ты выкачала магию из того человека, я почувствовал это. Почувствовал, как ты осквернила саму нашу природу. Что бы ты ни создала, это угроза для сути нашего мира, и её нужно устранить. Тот человек — кто он? Лукубец, омалец? Я бы хотел оказать ему честь и похоронить на родине.
Рубин и слоновая кость распустились зловещими лепестками в глазах Байры:
— Тогда тебе не придется далеко ходить, — выплюнула она. — Тот, кого ты называешь осквернением, был джасадцем, пока мы не забрали его магию. Пока не сделали его Королем. Фарид станет первым, кто возглавит королевство, не преданное нашей крови и не подвластное нашей магии. Он пойдет против тебя.
Мы приблизились к лицу сестры, стирая непрозрачные красные слезы, катившиеся по её щекам: