Элифанты

14. Евгения

Я стояла посреди этой квартиры?

Сложно было назвать ЭТО словом «дом». И чувствовала себя так, будто меня выбросили на помойку. После нашего особняка с его высокими потолками, мрамором и воздухом, пахнущим деньгами и роскошью, это место казалось бетонной коробкой, предназначенной для выживания, а не для жизни.

Я не была в тюрьме, но мне казалось, что в камере было бы уютнее. Там хотя бы есть решётка на окне, дающая понять, что ты пленник. А здесь была серая, унылая свобода в четырёх стенах, пахнущая сигаретным дымом, одиночеством и этим запахом Дёмина. Властным, мужским, въедливым, который, казалось, пропитал каждую пылинку в этой берлоге.

Мне пришлось полазить по шкафам, чтобы найти себе чистое полотенце и зубную щётку. Я открывала дверцы с опаской, прислушиваясь к шагам на лестничной площадке. Не идёт ли майор? Словно боялась потревожить чужое, слишком личное пространство и разозлить мужчину.

Как же я жалела сейчас о том, что наше знакомство с этим следователем сложилось именно так, а не иначе. Разве могла я знать, что от него будет зависеть моя дальнейшая судьба? Стала бы я вести себя как мразь и бесить его?

Конечно же, нет.

Но отмотать время было невозможно, так что придётся действовать по реальным обстоятельствам, не копаясь в прошлом.

Полки были почти пусты. Бельё, сложенное с армейской педантичностью, несколько одинаковых простых футболок. Ничего лишнего. Никаких следов женщины. Это почему-то стало небольшим, но горьким утешением.

В ванной я, наконец, нашла грубое, серое полотенце, и новую зубную щётку в упаковке. Рядом стоял один-единственный флакон по типу "сто в одном". Мужской, резкий, агрессивный запах заставил меня поморщиться. Я с отвращением поставила его обратно. Придётся мыться этим гелем. Мыться в его душе. Пользоваться его вещами. Чувствовать его запах на своей коже.

От этой мысли по телу пробежали мурашки. Не только от брезгливости. Было в этом что-то интимное. Ужасно пугающее и унизительное одновременно.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной. Бледное, испуганное лицо. Глаза, слишком большие от шока. И этот халат из натурального шёлка, залитый папиной кровью. Я выглядела как...

Убийца.

С отвращением поспешно сняла с себя халат и оставила на полу. Больше всё равно его не надену. Ни за что в жизни. Никакая стирка не отчистит мои воспоминания и этот тошнотворный запах крови.

Ничего, я потерплю. Главное, чтобы папа поправился. Он всё расскажет. Он всё исправит.

Эта мысль была единственным лучом света в этом новом, мрачном мире.

Папа. Он должен очнуться. Он должен сказать им всем, что это не я. Что я не могла его ударить.

А пока пока мне придётся жить здесь. С ним. С этим человеком, который смотрит на меня как на игрушку, который сказал, что я буду ему принадлежать.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Запах геля для душа Дёмина ударил в нос, напоминая о новом статусе. Я была не просто подозреваемой, я была его пленницей, рабыней, и мне предстояло научиться в этом выживать.

Включив воду, я быстро помылась. Потом замотав волосы полотенцем, принялась чистить зубы. Силилась вспомнить, что случилось ночью, но мозг отказывался работать. Прошедший вечер был сплошным чёрным провалом, зияющей дырой в памяти.

Семейный ужин. Я помню это. Напряжённую тишину, нарушаемую лишь звоном приборов. Взгляд отца – усталый и разочарованный. Сладкий, ядовитый голос Светки, пытающейся «сгладить углы». Всё как обычно.

Я помню, как внутри всё кипело от унижения после того позора в магазине и этих дурацких извинений. Помню, как ненавидела их всех в тот момент.

А потом... потом ничего. Ни обрывков, ни звуков, ни образов. Как будто кто-то взял и вырезал кусок моей жизни острыми ножницами. Очнулась я уже на полу от визга прислуги.

А потом – он. Дёмин.

Больница, где мне стало лучше. Его кабинет...

И сейчас, в гробовой тишине его квартиры, меня вдруг пронзила леденящая мысль, от которой кровь застыла в жилах.

А вдруг это и правда я?

Вдруг в припадке слепой ярости, которую я тогда чувствовала, я схватила этот дурацкий нож с резной ручкой и... воткнула его в собственного отца?

Я смотрела на свои руки. Чистые теперь. Но мне почудилось, что на них всё ещё есть липкие, бурые пятна. Та самая кровь. Папина кровь.

От этой мысли меня заколотило так, что я едва могла держать в руке зубную щётку. Мне стало так страшно, словно я и в самом деле преступница. Не та, на кого наклепали, а настоящая. Та, что способна на ужасное. Эта мысль была страшнее любых обвинений Дёмина, потому что она шла не от другого человека, а изнутри.

Я не помнила. И этот провал был самым ужасным доказательством. Что, если моё подсознание просто стёрло воспоминание, потому что оно было невыносимым? Что, если где-то там, в той черноте, живёт монстр, которого я в себе не знала?

Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, и разревелась в голос. Эта унылая «дыра», вдруг стала ощущаться как заслуженное наказание. Может, я и должна быть здесь? Не как невинная жертва, а как настоящая преступница, которая просто не может вспомнить своего преступления?

Кого мне бояться больше: Дёмина, который мог сломать мою жизнь щелчком пальцев, или самой себя, не зная, на что я вообще способна? Ответа на этот вопрос у меня не было.

У меня никого не осталось. Друзья меня использовали, чтобы тупо надо мной поглумиться, мачеха ненавидит, парень оказался пустышкой, а отец на волоске от смерти. Что, если он не очнётся? Что мне тогда делать?

Входная дверь захлопнулась, заставив меня вздрогнуть. Он вернулся. Я наспех умыла лицо ледяной водой и оделась.

Когда я вышла, Дёмин уже был на кухне. В одной руке он держал пластиковый пакет с какими-то продуктами, в другой – бутылка водки. Он бросил всё это на кухонный стол.

– Накрывай, – приказал он, даже не глядя на меня, и направился в ванную.

Слышно было, как щёлкнул замок, а потом – шум воды. Я стояла, как вкопанная, глядя на пакет. Слёзы снова подступили к глазам. От обиды, от унижения, от этой дурацкой роли домработницы и наложницы в одном лице. Но я сжала кулаки и резко провела тыльной стороной ладони по глазам, смахивая предательскую влагу.

Нет. Не сейчас. Не перед ним.