Игрушка мента

Я зажмурилась, вцепившись пальцами в простыню под собой. Вся моя сущность сжалась в один крошечный, испуганный комок где-то в груди.

Он вошёл.

Не сразу. С сильным, неумолимым напором. Было туго, неудобно, тело сопротивлялось, но Глеб был сильнее. Я слышала своё собственное прерывистое дыхание, похожее на всхлипы.

И вдруг резкая, режущая боль. Острая и глубокая, будто внутри что-то порвалось.

Я вскрикнула коротко, надрывно, не в силах сдержаться. Мышцы живота сами втянулись от неожиданности.

Он замер. Совсем. Его тело напряглось за моей спиной.

– Бля-я-ять, – прорычал он сквозь зубы, и в его голосе я услышала не злорадство, а настоящее, грубое изумление. – Ты что, девственница?

Это был риторический вопрос. Ответ был в его собственном ощущении, в той самой, только что разрушенной преграде, в моём крике. Он не ожидал этого.

Но его замешательство длилось всего секунду.

– Господи Иисусе, – выдохнул он со стоном. – Предупредить не могла? Идиотка! Какая же ты дура!

Мне уже было всё равно. Разве это что-то бы изменило?

Да ни хрена.

Глеб не остановился. Не стал мягче. Он снова толкнулся, и теперь боль была другой: тупой, давящей, разрывающей изнутри. Каждое движение было грубым, глубоким, лишающим воздуха. Смазка сделала его скольжение влажным, предательски мягким.

Я кусала губу, пытаясь заглушить стоны, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам и капают на простыню. Было больно, но не так, как я боялась. Не так, чтобы терять сознание. Скорее, некомфортно.

Это была просто реальность. Грубая, физиологическая, неумолимая. Он использовал моё тело, и моё тело, предательски, постепенно начинало привыкать. Боль смешивалась с невероятным чувством заполненности, с шоком от того, насколько глубоко он внутри, с осознанием полной, абсолютной потери контроля.

Я не получала удовольствия. Ни капли. Во мне не было ни романтики, ни страсти, только жгучий стыд, боль и странное, опустошающее чувство, что теперь я стала другой. Что-то внутри было навсегда сломано и испачкано.

Он двигался всё быстрее, его дыхание стало хриплым и частым у меня над ухом. Его пальцы впились мне в бёдра, и я знала, что завтра там останутся синяки. Потом он резко, с глухим стоном, замер, всем телом прижав меня к матрасу. Я чувствовала, как он пульсирует глубоко внутри, и это последнее ощущение чужой, мужской разрядки стало окончательной точкой в моём падении.

Он пролежал так несколько секунд, тяжёлый и горячий, потом резко выскользнул из меня. Я услышала, как он встаёт, снимает презерватив.

В комнате воцарилась тишина. Я так и лежала, сжавшись, не в силах пошевелиться. Внутри всё горело и ныло. Между бёдер было мокро и липко от смазки, от крови, от него. Запах его пота, его кожи, нашего секса висел в воздухе, въедаясь в мои лёгкие.

Глеб снова опустился на колени рядом со мной. Я зажмурилась сильнее, ожидая насмешки, нового приказа, чего угодно.

Но он просто молча провёл рукой по моей спине, от шеи до поясницы. Жест был не нежным, но и не грубым. Констатирующим. Как будто он закреплял свою власть на моём теле.

– Ложись набок, – сказал он наконец. – Отдыхай.

Он накрыл меня одеялом, как будто хотел спрятать следы преступления. Потом встал и ушёл, выключив свет и притворив за собой дверь.

Я лежала, уставившись в темноту, и чувствовала, как по моим щекам текут тихие, беззвучные слёзы. Боль постепенно утихала, оставляя после себя глухую, разрывающую пустоту.

Я больше не была девственницей. Я была его. Выполнила свою часть договора.

Теперь Дёмин будет трахать меня постоянно...

Я выдержу. Всё выдержу.

Лишь бы он тоже выполнил свою часть уговора, лишь бы папа остался жив. Иначе всё это было зря.