Мажор

Понятно, что до продвинутой урбанистики и закрытых элитных жилых комплексов ещё далеко, но территория выглядит достаточно ухоженной и зелёной, пространства много, есть небольшая детская площадка, на которой возится мелочь детсадовского возраста, лавочки с бабками и молодыми мамочками, беседка, пустая с утра, чуть поодаль турники. Во дворе с десяток автомобилей, что и так-то по советским меркам немало, а с учётом рабочего дня выходит так, что в домах живут очень непростые по советским меркам люди.

— Это откуда ты такой красивый? — поджав губы, бесцеремонно поинтересовалась сидящая на лавочке возле подъезда сморщенная бабка такого колхозного вида, что ей, наверное, только галош и заляпаных навозом вил не хватает для полной аутентичности.

— Здравствуйте, — я не стал обострять, приняв вид приличного мальчика, — Миша Ильин из двадцать шестой, на днях заехали.

— Ильины, — понимающе кивнула другая бабка, выглядящая куда как более презентабельно, по-московски, — знаем, как же…

Ответив ещё на несколько вопросов, смылся, как только выдалась возможность. Советские бабки, они такие… беспардонные. Всё-то им надо знать… и что характерно, работает это только в одну сторону.

Мельком глянув в сторону спортивной площадки и не увидев никого из сверстников, ускорил шаг, но как только бабки пропали из виду, сбавил, перестав опасаться оклика в спину.

Дом наш стоит на Садовнической набережной, на берегу Водоотводного канала, в Замоскворечье. Место по нынешним временем не то чтобы элитное, ЦКовское, но и далеко не из рядовых. Живут здесь в основном сотрудники Министерства внешней торговли, специалисты Министерства финансов, инженеры внешнеторговых объединений, преподаватели экономических ВУЗов и тому подобная публика. Не номенклатура, как правило, но рядышком.

Повезло! Не представляю, как живут люди где-нибудь в Черёмушках и тем более в Бибирево, и даже представлять не хочу.

Солнце с утра ещё не раскочегарилось, прикрыто редкими перистыми облаками, так что, раз уж погода зовёт, решил прогуляться.

— Всё страньше и страньше, — оглядываясь по сторонам, пробормотал я, цитируя «Алису», — почти кроличья нора, неизвестно только, какой глубины.

С одной стороны — всё нормально и привычно, как и должно быть. Всё знакомо, понятно…

… но вот картинки из будущего, чтоб их! Пусть даже я решил, что эта взрослая память — чужая, но ёлки… как своя!

Остро не хватает рекламных баннеров, плакатов и растяжек с рекламой всего и вся. Лозунги типа «Решение Партии — в Жизнь!», кирпичные лица строителей Коммунизма на стенах домов и тому подобные штуки заставляют ощущать себя иностранцем в собственной стране.

Это аж с двух сторон — и память из будущего, и собственные парижские воспоминания. Не скажу, что Париж чем-то сильно превосходит Москву, если вообще превосходит, но почти всё иначе! А четыре года в столице Франции, это серьёзно — я, наверное, ощущаю себя больше парижанином, а не москвичом.

К счастью, это странноватое, немного даже неприятное ощущение вскоре прошло. Несколько минут, и я снова — Мишка Ильин, обычный… ладно, не совсем обычный, но всё-таки пионер и подросток, и это — Москва, каникулы, лето! Ну и перспективы — смутные пока, но многообещающие, интересные.

Пройдясь вдоль канала, покружился по району, запоминая его — где бегать удобно, где спортивные площадки и всё такое. Ну и убегать, да… всякое бывает, царя Леонида при Фермопилах перед местной гопотой изображать не собираюсь.

— В футбол бы… — протянул я, чувствуя зуд в ногах. Погонять мяч я люблю страстно, а уж болею… иногда и правда заболеваю, весь в отца!

— Вот же, — расстроился я, обойдя район, — никого, как назло! Не с мелкими же играть? В лагерях все, что ли? Или в школах трудовая практика? А, ладно…

— А куда бы мне податься? — задумался я, и, не придумав ничего лучшего, решил просто прогуляться по Москве, дошёл до наземного вестибюля с ротондой на Новокузнецкой, опустив в турникет пятачок и оказался в метро. Сейчас не час пик, да ещё и будний день, так что народу сравнительно немного.

' — Шикарно! — оценил я станцию, глазея по сторонам и чувствуя себя туристом, — Вроде бы и видел не раз, но всё равно впечатляет. Музей!'

Долго глазеть, впрочем, не стал. Побродив с десяток минут по станции, остро жалея об отсутствии фотоаппарата и камеры, вошёл в подъехавший вагон. Лязгнув и дёрнувшись, он тронулся с места, и несколько минут спустя я вышел на Площади Революции.

Заметив упитанную, нахохлившуюся тётку неопределённого возраста у тележки с мороженым, подошёл.

— Здравствуйте, эскимо пожалуйста!

— Какое именно? — снизойдя до меня, чуть зевнув, поинтересовалась продавщица, поправляя застиранный до серости фартук.

— За двадцать восемь копеек, — протягиваю заранее посчитанную мелочь без сдачи.

— Вот все бы так, — буркнула тётка, отдавая лакомство, — а то сегодня то копейки и двушки суют, то червонец норовят разменять, а потом возмущаются, когда им сдачу копейками даю. Ну что за утро такое!

Отойдя чуть в сторону, развернул и надкусил. А неплохо! Едал и получше, но вполне себе! На уровне мировых стандартов.

' — Куда теперь?' — задался я вопросом, и, не придумав ничего лучшего, отправился в ГУМ. Со стороны, не зная подоплёки — дворец! А очереди — не иначе как в музей люди стоят, желая приобщиться к Прекрасному.

— Слыхал я всякое, но… — не найдя нормальных слов, присвистнул, выкинул в урну бумажку и палочку от мороженого, и ввинтился в толпу провинциалов, штурмующих один из главных магазинов страны. Несколько раз меня пихнули, обматерили, спросили, а куда я, собственно, лезу такой красивый, но пару минут спустя серая толпа, одетая единообразно и остро пахнущая потом после долгих поездок в электричках, втащила меня в вестибюль и понесла, не давая толком оглядеться.

— Витька! — заорала какая-то тётка почти в самое ухо, — Витька, мать твою, ты гдё? Дуй сюда, ирод окаянный! Глаза с утра…

Продолжение слушать не стал, протиснувшись дальше и отходя чуть в сторонку. Югославские плащи, финские куртки и чешские костюмы интересует меня чуть меньше, чем абсолютно, равно как и прочий дефицит.