Страница 2 из 54
— Почему?! — я схватилась за голову. — Попасть в книгу! В вымышленный мир!
Отчаяние накрыло густой, тяжелой волной, заставив опустить руки.
— Я теперь... здесь? Навсегда? — голос сорвался на шёпот. — Обречена прожить чужую жизнь?
Окно Системы дрогнуло, выводя новую строку:
«Миссия: пройти сюжет до конца.
Награда: возвращение домой.
Невыполнение: вечное рабство в Системе».
— Рабство?! — я задохнулась, с такой обыденной наглостью были выставлены условия. — Серьёзно? Сначала похитили, а теперь рабством угрожают?! А у вас там ничего не треснет?! — я погрозила кулаком мерцавшему окну, с каждой секундой распаляясь все больше. — Да я… да я на вас в суд подам! Межгалактический!
Но Система не ответила.
Я тяжело опустилась на край кровати.
Вспоминай. Вспомни все, что ты читала, Варя!
Но кто ж знал — я пролистала этот роман вполглаза.
— Если б знала выучила б наизусть, — процедила себе под нос, сжимая кулаки.
Внезапно сквозняк донёс запах свежего хлеба, и живот предательски заурчал.
Стиснув зубы, я прошипела:
— Ну ладно, С-система, хочешь игры? Ты её получишь. Что там в призах? Возвращение домой? Отлично. Пройду сюжет и вернусь. Насколько помню, там ничего сложного: принц-спаситель сражался со Злом, а Эвелин хлопала глазками и восхищалась его героизмом. Что мне стоит вести себя так же.
Как же хорошо, что я оказалась не в шкуре злодейки!
Переодевшись в простое платье из грубоватой ткани (видимо, повседневный наряд Эвелин) я вышла из комнаты. Деревянные ступени скрипели под ногами, а с первого этажа тянулся аромат, от которого кружилась голова. Живот скрутило, напоминая, что последний раз я ела в прошлой жизни.
Первый этаж гостиницы (таверны?) в которой остановилась Эвелин был игрушечно-милым в своей атмосфере. Я замерла на пороге рассматривая окружение, в котором оказалась.
Утреннее солнце заливало просторный зал, просачиваясь сквозь небольшие окна. Столы из тёмного дуба с потёртыми скатертями стояли в хаотичном порядке. За одним сидел старик с трубкой, пуская кольца дыма, за другим двое мужчин в кожаных доспехах о чём-то спорили. В воздухе висели обрывки разговоров, звон посуды и смех подавальщицы, ловко балансировавшей с подносом.
— Барышня! — крикнул рыжебородый мужчина за стойкой, размахивая половником. — Каша с ягодами или яичница с ветчиной?
Я кивнула на второе. И еле сдержалась, чтобы не наброситься на еду, когда передо мной поставили тарелку. Но стоило отправить в рот первый кусок ветчины, как я чуть не выплюнула его обратно. Ветчина оказалась пресной. Ничего общего с тем, к чему я привыкла. Вроде бы немного копчёная, чувствуется какая-то травянистая горчинка, но всё как-то… тускло. Картоно. Я проглотила её, почти не жуя, почувствовав лишь лёгкое насыщение.
Голод притих. Я грустно вздохнула, механически перебирая остатки еды.
Как же хочется домой.
Но вместно сдачи промежуточного экзамена в родном мире меня ждал экзамен для поступления в магическую академию. Я закопалась вглубь воспоминаний в скромной надежде найти еще хоть что-то стоящее по сюжету.
Виски сдавило.
В голову хлынули чужие воспоминания, накрывая меня с головой.
Сколько себя помнила, Эвелин Форст жила в приюте близ Башни Целителей. Зимой, прячась от холода, они собирались у камина, кутаясь в тонкие одеяла. Магда, воспитательница — женщина с тронутыми сединой волосами и добрыми глазами — рассказывала о монстрах, спящих в горах, и доблестных магах из Башни Стражей. Её голос, тёплый, как ржаной хлеб, убаюкивал, пока угли не превращались в пепел.
Лето пахло мятой и детскими руками, перепачканными землёй с огорода. Томас, рыжий и веснушчатый, учил ловить лягушек у ручья. Лира, тихая как тень, плела венки из одуванчиков. А Рэм, вечно голодный, воровал яблоки из погреба, делясь добычей пополам. Иногда приходили маги из Башни, приносили угощения или дарили вещи.
Грудь сдавило от ностальгии, которой я не жила. Эти воспоминания были чужими, но моими — Эвелин хранила их, как драгоценности. Даже запах Магды — лаванда и древесная зола — будто и сейчас витал в воздухе.
— Найдёшь их, — шептала она, заплетая Эвелин косу. — Твои родители… Они наверняка тебя тоже ищут.
И Эвелин верила. Я отодвинула тарелку, внезапно осознав контраст. Её детство — лоскутное одеяло из сказок и тепла. Моё — серые стены детдома, где двадцать детей делили три расчёски. Голодные взгляды на единственную куклу. Воспитательница Маргарита Игнатьевна, пахнущая дешёвым мылом, кричавшая: «Родителям ты не нужна!». Я научилась драться за свой угол, за книгу, за лишнюю ложку каши. Поступила в университет, работала, считая каждую копейку.
Но здесь, в этом нелепом теле главной героини, я вдруг осознала: никто не ждал. Ни там, ни здесь. В мире, где я стала призраком в чужой судьбе. Солнечный зайчик плясал в пустой кружке, издевательски подмигивая. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Никто не будет скучать, — прошептала я, и эхо этих слов растворилось в гуле таверны.
Где-то за спиной звенела посуда, пахло жжёным маслом и ячменным пивом. Подавальщица с задорно вздёрнутым носом ловко огибала столы, собирая грязные кружки. Её смех — звонкий, беззаботный резанул по натянутым нервам.
— Нет. — Выдохнула я, впиваясь взглядом в трещину на столе. — Я должна вернуться. Даже если там…
Мысли споткнулись о память: пустая комната в общаге, заваленная конспектами; соседка Алёна, вечно занимающая сахар; старый ноут с треснувшим экраном… Не рай. Но свой ад.
Я вздрогнула и подняла взгляд на подавальщицу, невольно проследив, как она ставит кружки на поднос. Её руки — красные, в царапинах — напомнили мне руки Маргариты Игнатьевны.
«Не ной. Жизнь — не сказка»…
В глубине души колыхнулось неприятное, тошнотворно-липкое чувство беспомощности. Я ненавидела её. Ненавидела ситуацию, в которой оказалась. Ненавидела этот мир с его слащавой сказкой. Даже чертовых злодеев, которые по сюжету вот-вот должны были выползти из-за угла.
Зельфир.
Имя всплыло, как плевок. Главзлодей, он же преподаватель, которого казнят за управление монстрами. В книге его разоблачили слишком легко. Словно автору надоело писать, и он попросту слил персонажа.
— Стукнуть бы его по голове в тёмном уголке, да и дело с концом, — мечтательно протянула я. Рука сама-собой сжалась в кулак, будто уже чувствуя вес воображаемого камня.