Яма

Среди бродячих псов попалась живодерам и собака сапожника. Один из них набросил на нее петлю и поймал на бегу. Напрасно она билась, как рыба на крючке, и выла. Ее хозяин был у Стере, где выпивал свою рюмочку; когда ему сказали, он выскочил из трактира, но увидел полицейского и замер. Стоял и молча глядел на собачью беду. Пойманные псы лаяли в железной клетке, кусали друг друга. Их уже набралось штук тридцать со всех окраин, и больно было смотреть на несчастные собачьи морды, мелькающие за железными прутьями.

Только фургон свернул на перекресток перед трактиром, подоспела новая ватага огольцов. Сыновья каменщиков и рабочих из мастерских, а за ними — сопляки поменьше.

Живодеры еще не миновали дом Стере, как собаки Аристики, услышав тарахтение и лай, выбежали из ворот, чуть не сбив с ног Вету, и набросились на них. Девушка закричала. Соскочил с подоконника и Прокопий.

Один пес был как волк: большеголовый, старый и злой, он так и рвался в бой. Второй, помоложе, поджарый, пружинистый, кинулся вслед за ним. Вета звала их, пытаясь вернуть:

— Азор, Негру, сюда, ко мне!

Куда там! Старый Азор с разгона прыгнул на грудь живодеру, повалил его наземь и, если бы не подоспели на помощь, отгрыз бы ему ухо. Негру отбежал, унося в зубах аркан живодера.

Мальчишки со смеху по земле катались.

— Так, ату их! — кричали они.

И град камней забарабанил по крыше фургона. Полицейский хотел вмешаться, да только отвлек псов на себя. Негру рванул за ширинку представителя закона.

Смеялась Вета, смеялся и Прокопий. Глядели друг на дружку. Тут уж не собак надо было спасать, а живодеров!

Те, отбиваясь, вскочили на козлы. И угодили прямо под обстрел из рогаток. Сапожник осмелел, схватил булыжник и бросил в кляч. Повыходили из ворот и женщины. Толчея, суматоха — собачники не знали, куда податься.

Какой-то шпаненок прошмыгнул к фургону и открыл дверцы клетки. Мигом опустел фургон. Живодерам едва удалось добраться до Гривицкой заставы под крики и улюлюканье мальчишек. Вета загнала своих псов во двор и заперла калитку. Псы метались и лаяли. Студент смеялся.

— Ишь ты, чуть не разорвали в клочья!

— Да, — ответила Вета.

— Если бы не мы…

Он все хохотал. И были у него такие нежные, лукавые глаза.

Боже, боже, дочку трамвайщика в жар бросало! Рядом, во дворе священника, запел граммофон:

Хоть и зеркальце за грош,

В нем я молод и хорош.

Скоро явится ко мне

Быстрой ласточкой в окне

Анжелика…

— Опять поповна завела трубу, — сказала Вета.

— Какую трубу? Это граммофон.

— Так я и говорю! — заупрямилась Вета. — Вам-то что? Поглядели бы на этот инструмент, смех один! Шестеренки да зеленая воронка, а поет… Вы любите музыку?

— Люблю, у меня есть патефон. Я его принесу. Он сейчас в мастерской. Чинить нужно. Пружина лопнула…

— Есть и пластинки?

— Есть.

— Вот здорово! Принесите скорее, пусть играет, пусть поповна услышит, что и у нас есть патефон! А вы не обманываете?

— Не обманываю.

— Ей-богу?

— Ей-богу!

Прокопий что-то замурлыкал себе под нос и волнующе рассмеялся…

— Чего вы все смеетесь?

— Я не смеюсь.

— Ну да, смеетесь надо мной. Нехорошо…

Студент с интересом на нее посмотрел. Ему нравились ее живость и задиристые ответы.

Вета подошла к нему и заговорила ласково, нежно, словно желая помириться:

— Если принесете патефон и он будет играть, я вас поведу в одно местечко…

— Какое местечко?

— Неважно! Есть у меня местечко. Только не бойтесь.

— Чего бояться?

— А вот увидите! Нечего умничать. Это в самой яме, по ту сторону пруда, где прячутся воры. Ничего-то вы не знаете!

— Ладно, с тобой мне не будет страшно. Когда же пойдем?

— Посмотрим, я еще подумаю…

И быстро ушла в дом, чтоб не видеть, как он снисходительно смеется, словно подтрунивает над ней.

Потом, ночью, ей приснился Прокопий, и весь день она ходила сама не своя, громко пела на весь дом, оставаясь одна:

Карменсита,

В твоем имени

Любовь и красота,

Карменсита,

Ты надежда, и забвенье, и мечта.

Сердце просит усыпления,

Наркоза,

Сон навеет

Золотая роза,

Карменсита…

Мариоара слышала ее со двора.

«Эх, — думала она, — не к добру все это!»

Вета встретила как-то Прокопия у колонки. С недавних пор она уже не просила у него книг. Его романы не очень нравились ей. И будто опасалась заходить к нему в комнатушку, полную табачного дыма.

Студент медленно шел с портфелем под мышкой.

Вета направлялась в яму, чтоб собрать полынь. Увидела его — перехватило дыхание. Он спросил, смешно моргая близорукими глазами, куда она идет.

— К пруду. Не по дороге? — шутливо спросила она.

И ждала ответа.

Он молча присоединился к ней.

— Пойдете? Правда?

— Да.

— Вот здорово! Тогда скорее, потому что стемнеет и отец вернется.

— А он тебя не пускает?

— Нет. Он и не знает.

— Ты ведешь меня в то местечко, о котором говорила?

— Да. Хоть вы и не заслуживаете. Почему не починили патефон?

— На следующей неделе он будет готов. Честное слово…

— О, честное слово! — передразнила она его. — Посмотрим, какое у вас честное слово!

Они ускорили шаги. У нее щеки горели. Было и страшно и радостно.

Яма начиналась за низеньким заборчиком олтян. На огороде еще желтели несобранные дыни с пожухлыми листьями, затерявшиеся среди рассады и зеленых баклажанов. На площадке поблескивали под октябрьским солнцем ржавые консервные банки. В траве вспыхивали разноцветные осколки бутылок. Потом начались сорняки, пучки колючек на скудной земле. Стали спускаться. Сверху едва виднелось дно ямы, где блестел пруд, окруженный камышом. Они шли по ей лишь известным стежкам, сквозь бурьян и репейники.

По склону плавно сползал мусор. Изредка порывы ветра доносили стрекотание трещоток у пугал в садах. Небо было в грязно-серых, низко плывущих облаках. Вета торопилась, студент с трудом поспевал за ней. На горизонте за ямой валили неровные клубы дыма из труб мастерских. С крутого спуска уже не видна была магала. Девушка прыгала легко и проворно, как козочка. Прокопий зачерпнул грязи в ботинки, но, не желая отставать, спешил за ней, сбивая кочки и камни. Вета посмеивалась над его неловкостью. Приятно пахло жухлой травой и уходящим летом. Неподалеку блеснул пруд.