Яма

В июне зацветал репейник на зеленых древесных ножках. Вета вплетала в волосы багровый цветок татарника, полный шипов, который раздувался, как волынка. Буйно росла лебеда, а чуть поодаль — серебристая полынь. Ее листья по ночам освещала ущербная луна Куцариды. Над самой землей сновали голубые стрекозы с прозрачными крылышками. Здесь дочери трамвайщика было знакомо все: и грузный навозный жук, запыхавшийся под своим черным панцирем, и длинные усы саранчи, и белые слизняки, и толстые земляные черви, и цвет лягушачьих глаз, и почва глубин, и бездонность небесных высот. Над ямой плыли в далекое странствие корабли облаков, их незаметно разрывал ветер, пожирал медленный пламень заката. И Вета могла вдоволь мечтать, рисовать себе голубые, как небо, моря и охваченные огнем парусники в неведомых океанах. И когда слышала, как ржали порою жеребцы деда Леу, ей чудилось, что вот-вот увидит она короля Артура, который в кованых доспехах, в огненной развевающейся мантии вихрем спускается на лихом коне по кручам ямы.

И только с наступлением ночи она вставала утомленная, словно после долгих трудов. Выбиралась наверх, к землянкам мусорщиков, и, как бы очнувшись, спешила на зов мигающих огней Куцариды, опасаясь, что отец вернется с работы раньше и не застанет ее дома.

Жили они неподалеку от церкви. Из распахнутых окон поповского дома доносилось граммофонное пение. Вета слушала и не могла оторваться от церковного забора.

Карменсита,

В твоем имени

Любовь и красота,

Карменсита,

Ты надежда, и забвенье, и мечта.

Сердце просит усыпления,

Наркоза,

Сон навеет

Золотая роза,

Карменсита…

Ей хотелось плакать. Вырывающийся из жестяного раструба женский голос неизвестно почему печалил ее. Невдалеке раздавался голос матери:

— Вета, где ты, Вета? Иди домой! Отец хватится, задаст тебе перцу.

— Иду! Здесь я! — сердито отзывалась она.

Умолкала и мать, слушая на пороге старую песню, напоминающую ей о молодости. В окне соседнего дома вздыхала поповская дочь.

Летом к десяти закрывались все окна. Тогда Вета шла домой. Мать растроганно смотрела на нее:

— Выросла и ты, доченька! Ну, раздевайся скорей, чтоб не застукал отец.

Но Аристика не возвращался так рано. Ему еще полагалось потолковать по душам с кумом Фане, у которого всегда в запасе бездонный мешок новостей.

Как-то весной осенила Аристику мысль: клич пустил по магале, что ищет квартиранта, вспомнил, что у него зазря пустует пристройка в глубине двора. А она в самый раз пригодится на их бедность.

И он заставил жену заново оштукатурить и побелить стены, поставить печурку, чтоб мог погреться квартирант зимой, забросил туда лишние тряпки и вещи с надеждой выручить за все кое-какие деньжонки.

И действительно, недели через две Марица, гадалка, нашла ему постояльца. Поторговались они, сладили, и однажды утром у ворот остановилась подвода с вещами: стулья, картины и стопка книг. Квартирант помог вознице разгружать…

Вета как раз была во дворе. Глянула на незнакомца. Он был высок, ладен, глаза веселые, и костюм на нем выглаженный. Черные пряди волос спадают на вспотевший лоб. На вид ему лет двадцать пять. Молодой и в то же время взрослый; едва скользнул по ней взглядом, она, зардевшись, убежала в дом и до вечера следила за ним из-за занавески.

Видела, как он расставил вещи, прикнопил к окнам листы бумаги и, когда стемнело, часа два читал при лампе. На носу у него были большие очки в черной оправе. Желтый свет от широкого фитиля падал на его оголенную волосатую руку. Он распахнул окно и время от времени глядел во тьму прищуренными близорукими глазами. Проводил тонкими пальцами по длинным волосам, медленно шевелил губами и снова глядел на бумаги, испещренные цифрами и линиями.

Когда отец вернулся домой, она узнала, что квартиранта зовут Прокопий и что он студент.

— Хороший парень, — сказал Аристика, — уплатил мне за месяц вперед. Ученый. Уходит утром, приходит вечером. С ним у нас не будет мороки.

Потеряла покой дочь трамвайщика! С того дня все вертелась у окна, чтоб видеть, когда уходит и когда возвращается студент.

Стройный парень. Походка легкая, держится прямо, как офицер. Уходил посвистывая, приходил, напевая песенки. Все в нем нравилось Вете.

Однажды вечером квартирант позвал Мариоару и попросил ее постирать белье и хоть изредка подметать в его комнате — ему самому недосуг. Тогда и зашла к нему впервые дочь Аристики.

В комнатушке пахло желтым донником, и полы скрипели под ногами. На низеньком столе Вета увидела стопку толстых книг в кожаных переплетах и несколько зеленых веточек ивы. На стены квартирант повесил коврики и картины. Не узнать их сырую халупу!

Мать позвала ее, чтоб помогла собрать белье, и она век бы возилась, лишь бы подольше не уходить.

— Значит, вы обо всем позаботитесь, — подытожил господин Прокопий, — время от времени будете наводить у меня порядок, знаете ведь, каково холостякам. А я в долгу не останусь и прикину кое-что к квартирной плате.

— Как же, с удовольствием, — ответила обрадованная женщина, — коли я не поспею, пошлю Крошку…

— Кого?

— Дочку мою, Вету, вот она, мы ее Крошкой зовем. Видите сами, жучок, да и только!

Прокопий засмеялся, бросив на Вету мимолетный взгляд, и девушка покраснела, как свекла. Сердце забилось у нее — вот-вот выпрыгнет. Она никогда не видела такой белозубой улыбки и таких веселых понимающих глаз.

С той поры каждое утро вставала она пораньше и следила из окна, когда он уйдет. Студент не запирал дверей, и Вета робко входила в комнатку, где еще висел прозрачный зеленоватый дымок дорогой сигареты. Она открывала окна и принималась за дело. Подметала, вытирала пыль влажной тряпкой, с трудом прочитывала названия на обложках толстых, тяжелых книг, оставленных раскрытыми на столе. С замиранием перелистывала их, рассматривала цветные картинки и надписи на чужом языке.

Как-то раз Прокопий вернулся раньше и застал ее уткнувшуюся носом в его книги.

— Добрый день, — сказал он. — Что ты здесь делаешь? Книгами интересуешься?

У него был приятный волнующий голос.

— Да.

— Это учебники по медицине. Знаешь, что это такое?

— Вы станете врачом? — спросила девушка вместо ответа.

Она подняла глаза. Он улыбался. Умереть бы ей на этом месте, так сжалось сердечко.

— О, да ты дикарка! — заметил студент.

— Нет. Я не из пугливых. Вы меня еще не знаете!