Яма

— Лошадки, ну, лошадки! — как бы уговаривал комиссар.

Его желтые кошачьи глаза так и лезли в самую душу. Параскив не выдержал и глянул в окно. И в этот миг получил увесистый удар по губам. Комиссар носил медные кольца. От них зазвенели зубы.

— Не бей, шеф, — прохрипел Параскив.

Дежурный, зажмурившись, схватил резиновую дубинку. Комиссар набросился на старика. Отхлестал его тыльной стороной ладони.

— Где лошадки? — спрашивал он, усмехаясь. — Ну, говорите! Где лошади, да быстрее, иначе горе вашей матушке! Где лошадки?

— Какие лошади? — огрызнулся Параскив.

Он ощутил во рту соленый вкус крови и стиснул кулаки.

Шеф посмотрел на него, улыбнулся и снова сказал:

— У тебя длинный клюв, укорочу!

Но, словно раздумав бить, прошелся перед ними, крепко сжав челюсти. Он ждал. Они молчали.

— Не хотите, значит, сказать! — Он повернулся на каблуках и отошел, держа руки за спиной. — Не хотите? Прекрасно…

Он оперся о колченогий стол. Поглядел на их пылающие от ударов лица. Дежурный снова вмешался:

— Говори ты, старик. Увели вы коней — так увели, только сознайтесь! Легче отделаетесь. Господин шеф простит вас. Не так ли, господин шеф? Если дадите расписку, что вернете лошадей, то и к следователю не попадете… Ну, давайте выкладывайте! Не то хуже будет! Знаете, куда вас пошлют?

Воры молчали.

По улице проехали дроги, донеслись похоронная музыка и причитания. Комиссар перекрестился, сняв фуражку. Георге тоже положил истовый крест.

— Господи, помилуй раба твоего! — смиренно сказал он.

Комиссар придавил фуражкой свою шевелюру. Было часа четыре пополудни. Дроги удалились. Снова все стихло. В сумраке комнату пересекали пыльные световые полосы, словно белые прутья решетки. Во дворе шелестели акации и терлись о стену сухими ветвями. Конокрады глядели под ноги.

Шеф вытащил из ящика стола ломоть хлеба и помидор, который разрезал перочинным ножиком. Смачно откусил и сказал с набитым ртом:

— Так вы ничего не слышали о краденых лошадях? Вы ни при чем, и я зря бью вас! Бедняги!

— Провались я на этом месте, если что-нибудь знаю! — сказал Оборвыш, переводя дух. — Мы ездили в Тулчу за рыбой, я и мой дружок, этим мы и занимаемся — торговлей… Пусть подтвердит Лаке, обходчик, он видел нас на вокзале с корзинами рыбы.

— Какая рыба? — икнул шеф.

— Рыба, купленная. По полтора лея за кило. Там был и карп, по три лея кило. Первый сорт! Могу принести и вам два кила.

Дежурный за их спиной глотал слюнки, глядя, с каким аппетитом ест комиссар. А тот достал из ящика еще пол-огурца, посолил его, вздохнул и наконец сказал:

— Так ты говоришь, в Тулче?

— Да, господин шеф. Верно, Параскив?

— Верно.

У комиссара в руках остался кусочек хлеба, и он вытер ножик о белую мякоть. Затем сунул его в карман. Взял спичку, расщепил ее, заострил и стал ковырять в зубах. Посмотрел еще раз в окно, поцокал языком и лениво спросил:

— Когда вы уехали?

Он уже не глядел на них. Подошел к окну. Вопрос был заковыристый. Заговорил снова Георге.

— Да уж больше месяца будет. Мы забрались на товарняк и мотались по всей Добрудже. Дорогая рыба, но своих денег стоит. Мы вернулись позавчера.

— Гм! — промычал шеф.

И подошел к ним. Он улыбался. Улыбнулись и воры, жалко, через силу. Сердце в пятки ушло. Комиссар вдруг нахмурился:

— Ты кому заливаешь?.. В бога мать твою бродяжью! А когда воровали здесь, то тоже в Тулче были? Лошадей! Где лошади? В землю вгоню!

И замолотил по ним кулаками. Стукнул Оборвыша сапогом в пах. Старик со стоном упал на колени:

— Ой, ой-ой-ой!..

— Вставай, не то убью!

— Ох, конец мне, господин шеф, конец, — катался Оборвыш по полу.

— Подними его! — приказал дежурному шеф. Параскив схватился за скулу. Выплюнул выбитый зуб. Его обуяла слепая, бессильная ярость.

Комиссар снова отошел к окну. Георге продолжал стонать, дежурный держал его под мышки.

— Уведи их! — приказал шеф. — Пусть пораскинут мозгами.

Вышли. Ох, как во дворе захотелось махнуть через забор и удрать!

Подвал наглухо запирался железной дверью. Скрипнул ключ. Старик упал на землю, продолжая стонать.

— Эх ты, тряпка! — толкнул его Параскив. — Раскис!

Георге ничего не ответил. Прислонился к холодной стене. Молодой ощупывал на щеках метки от колец комиссара. У него звенело в ушах. Хорошо бы забыться, заснуть. Но жестокая боль еще долго мучила его.

Наконец они задремали.

В полночь резко щелкнул замок. Оба вскочили, растерянно озираясь.

— Держись, Параскив! — шепнул старик. — Если нас не одолеют, ничего у них не выйдет…

Молодой вдруг почувствовал гордость, она переполнила грудь и утишила боль. Теперь он мог сказать себе, что закалился и ему ничего не страшно.

В открытую дверь они увидели ночное летнее небо. Дежурный сменился. Теперь был другой, плотный и шустрый. Вызвали их во двор. Опять поднялись по цементным ступеням.

Прошлепали босыми ногами по неметеному полу. В той же комнате комиссар дремал на стуле. Перед ним горела лампа с закопченным стеклом. Ее свет терялся, не доходя до углов комнаты. На сундуке сидел какой-то человек, худой, небритый, с черными запавшими глазами. Его большие руки свисали с колен. У ног стоял прикрытый таз.

Георге понял. Принесли угли, чтоб жечь им ступни. Тощий поднялся с места и спросил дежурного:

— Эти, что ли?

— Они.

Его тень вытянулась и упала на темные переплеты окон. Шеф поднял веки, зевнул, потянулся до хруста в суставах и тихо засмеялся:

— Ну-с, как теперь, заговорите?

Стражи закона встали перед ними. Дежурный и тот, тощий, заслонили собой лампу. Комиссар стоял, сунув руки в карманы.

Он начал:

— Итак, где лошади?

Воры переглянулись. Стиснули зубы. Теперь держись…

— Ничего не знаем, хоть режьте. Ничего не знаем! — решительно произнес Параскив.

Шеф погладил его подбородок тяжелой рукой.

— Ничего, скажешь все! Вспомнишь даже, какое молочко ты сосал у мамочки, не беспокойся!..

Божился и Георге. Напрасно. Их стали бить. По животу, по спине, по голове. Молодой вор согнулся и икал, не говоря ни слова. Оборвыш завыл. Ему заткнули рот. Спина его гудела, как барабан.

— Лошади! — крикнул комиссар.

— Лошади! — вторил дежурный.

Потом комиссар сбросил куртку. Параскив берег лицо. Если бы ему не скрутили руки, он набросился бы на шефа, стукнул бы куда попало, а потом будь что будет.