Яма

Рошиоара расположил к себе корчмаря тонкими речами, ходил за ним по пятам и выведал, как он дело ведет, каким товаром торгует. Парень был разбитной, пронырливый — в суде секретарей вокруг пальца обвел, в два счета бумаги оформил, привычно платил кому надо — кумекал. Мастер изловчился заглянуть и к бывшему хозяину Стере, пускай и господин Панделе скажет, кого он себе в подспорье на старости лет выбрал. Да и Аглая на похвальные слова не скупилась. Решился наконец-то бочар. Отдал дочку.

Однажды после целого дня беготни он шагнул на порог и кликнул Лину. Начал медовым голосом:

— Ну, деточка, согласна ли ты идти за господина Стере?

Лина помолчала и вдруг ответила:

— Я не выйду замуж, так и знайте, батюшка!

И выбежала в соседнюю комнату.

Старик подождал малость и снова позвал дочку. На этот раз пришлось тащить ее за руку. Отец неторопливо закурил. Стере сидел поодаль на стуле, надутый, обиженный. Думал о том, что вот теперь, когда дело уладилось, вдруг все идет прахом. Мать девушки с притворным усердием тыкала иголкой в полотно, а сама прислушивалась, поглядывая на всех украдкой. Руки у нее тряслись, она едва сдерживала слезы, жалея родную дочь.

— Так почему ты не хочешь идти за него, доченька? — терпеливо спросил мастер.

Девушка не ответила.

— Доченька, я тебе что, зла хочу? Отвечай!

В комнате слышалось только кошачье мурлыканье.

— Подумай ты своей неразумной головой, найдется ли на свете родитель, который хочет сделать свою дочку несчастной? Ты про такое слыхала? Говори же!

Лина молчала. По щекам ее текли слезы.

— Да перестань реветь, будь умницей! Господин Стере, как отец, будет о тебе заботиться, приведет тебя в свой дом, ты станешь купчихой, все тебя будут уважать и скажут: «Поглядите, дочка бочара родителей не ослушалась. Вот она и устроилась». Что скажешь?

Девушка снова встала, прямая как струнка:

— Не выйду я замуж — и все тут!

Нависла тишина. Жених тер колено кулачищем. Мать проворней тыкала иглой. Мастер вспыхнул:

— Ах ты, в бога мать, негодница! Ты в моем доме решаешь или я?

И замахнулся. Стере остановил его:

— Оставь ее!

— Как оставить? Кто она такая? Я ее породил — я и убью! Точка.

Лина застыла у подоконника. Не двигалась. Только беззвучно всхлипывала, кусая кулаки. Мать повернулась к корчмарю.

— Не слушай ее. Дитя она малое, сама не знает, чего хочет. Поболтала тут с одним соседским молокососом и вообразила, будто все, что летает, в рот летит.

— Спроси-ка мою старуху, — поддержал ее хозяин дома. — И она ни в какую идти за меня не хотела, но мой тесть, да будет ему земля пухом, таких штучек не любил. И стоит ли принимать в расчет бабий язык? Э-хе-хе!

И мужчины тут же сами назначили день помолвки.

— После церкви составим фитанцию, на свадьбе я отсчитаю тебе все денежки до последнего гроша, что за дом положено. Бери ее — да поможет вам бог!

Стало жарко, и жена бочара открыла окно. Лина глухо рыдала в соседней комнате, слушая, как они договариваются. Тайком от мужа утирала глаза и ее матушка.

Рошиоара выбрал посаженым отцом пекаря с Гривицы — известного застольника, всегда готового помочь людям. Нанял он и четверых музыкантов. Больше всего доставила ему хлопот собственная дочка. Муштровал он ее нещадно, поколотил разок-другой для острастки. Лина поддавалась с трудом: нет, нет, не пойдет она замуж, лучше руки на себя наложит. Все эти дни мастер жил как с камнем на шее: случалось, у других дочери убегали из дому. По ночам он закрывал ворота на цепь и глаз не спускал с чертовки — как бы чего не выкинула. Люди стали судачить. Знали они и про Николае, этого щенка, который едва до армии дорос — вот призовет его государство, оденет, обует, только потом свататься можно. Приходила к мастеру мать Николае, просила пожалеть его молодые годы. Любит он Лину, и, если Лина пойдет за пришельца, как бы он чего не сотворил. Мастер и ухом не повел. Он договорился с корчмарем — и точка. Укладываясь спать, отец слушал, как дочь мучается, вертится на подушке, вздыхает. Любовь не картошка, думал он, но что до жалости — это не про него, и все тут. Особенно тяжело было накануне помолвки. Потом девичье сердце стало смягчаться. Незаметно Лина увлеклась свадебными приготовлениями, праздничной суматохой в доме, примеркой платьев, сбором приданого. И страхи свои позабыла. Когда накрыли свадебные столы, волей-неволей надела белую фату и отправилась в церковь.

Стере пожаловал в дом бочара во всех своих обновах. Аглая его давно торопила, чтоб кончал с бритьем. Парикмахер все прихорашивал его, а цыгане тут же неотступно играли на скрипках. Чтобы отделаться, корчмарь дал им на чай. Цыгане вскочили на козлы пролетки, и все двинулись к дому невесты.

Лина едва успела умыться и нарядиться. Вокруг нее теснились подружки, иные уже засидевшиеся в девках, кособокие, кривые. Они суетились, старались угодить невесте: вот поднесли ей белый восковой венок, усыпанный горошинами, величиной с черешню, вот длинную шуршащую фату.

Невеста вымыла лицо и руки, а за ней и все девушки ополоснули лицо в этой же тепловатой водичке.

Потом они написали карандашом свои имена на подошвах белых мягких туфелек невесты и попросили Лину не забыть при входе в церковь потереть подметками о порог, чтобы и их замуж взяли.

Во дворе уже расположились музыканты, толпились гости. Мать кликнула Лину встречать жениха, и девушка не успела даже в зеркало как следует посмотреться. Корчмарь показался ей некрасивым и старым: лицом темный, шея туго стянута воротом рубахи. Стере поправлял на лбу прилизанные волосы и шептался с Аглаей:

— Ничего?

— Порядок. Держись молодцом. Пиджак одерни, а то люди засмеют.

Пришли соседи мастера, бабы с детьми, которые цеплялись за их подолы, зеваки да окрестные голодранцы. От нечего делать они перебрасывались шутками со здоровенными, как кобылицы, девками.

Дру́жки с музыкантами умчались в экипажах, разукрашенных белыми в оборочку лентами. В первом сидела невеста с матерью и посаженым отцом. За ними ехал Рошиоара с женой пекаря и женихом, остальные замыкали свадебную процессию. Разукрашенные кони весело скакали по мостовой. Церковь находилась в самой Гривице. Пересекли соседние окраины, объезжая глухие улочки, подкатили к церкви, чинно сошли на каменные ступени, оправили одежду и поднялись на паперть.