Яма

МАСЛЕНИЦА

По пустырям гулял ветер, валил снег, росли сугробы, потом наступала весна. Годы текли, как вода. Поумирали старожилы. Кто их знал, кто помнил? Другие пришли им на смену. Жизнь — что ярмарка!

Любы были эти места тем, кто там жил. Летом здесь росли высокие травы, шире становились дороги. Потом шли дожди. Приближалась зима. Рабочий люд покупал гусей и свиней на откорм. По праздникам бывали свадьбы и драки; там, где только что играли музыканты, порой тянули заупокойную попы. И снова тишина. Все замирало до самого крещения, когда батюшка благословлял верующих. Священник приходил вместе с псаломщиком. Тогда же крестники стучались в двери крестных, принося традиционные подарки. Женщины — полотенца, расшитые крестиком, апельсины и лимоны, завернутые в бумажки, а мужчины — фляжки с вином и гусей. Затевались гулянки — дым стоял коромыслом.

В феврале жгли мусор и чинили заборы. Небо становилось прозрачней. Смотришь — и весна пришла. Под заборами пробивались сорняки. В желтые овраги сбегались собаки. Их была целая свора. У многих были собаки: у Гогу, Кирики, Стере, даже у мусорщиков. Но больше всего развелось голодных бездомных псов. Свирепые, с теленка ростом, они были страшны и опасны.

Держались стаей, как молодежь на свадьбе. Во главе — кобель столяра, лохматый, клыкастый и злой. Псы обнюхивали мусорные кучи и совали носы под хвосты сучек. Но вот громадный пес садился, поглядывая на остальных. Те становились в круг. Замирал пес Кирики, длинный, как огурец, и вялый, будто спал на ходу. Высунув язык, тяжело дышал пес трактирщика. Дворняжки олтян жались к вожаку — псу Матея. Мышиной масти пес кочегара махал хвостом. Жадный был кобель столяра. Лапами все время разрывал землю и что-то вынюхивал. Псы исподлобья наблюдали за ним. Он разгрызал кость и добирался до костного мозга, желтого и вонючего. Время от времени подымал глаза на остальных. И только когда бросался на стаю, псы понимали, что с костью он покончил.

Вожак хватал какого-нибудь из псов за загривок и трепал. Выбивал из него всю пыль, выпускал и немного крови. Натешившись, гордо глядел, как другие дрались за объедки. Потом свора неслась дальше, вдоль потемневших заборов, через огороды олтян, мочилась на прогнившие кочаны капусты и возвращалась к яме, спускаясь на дно по узенькой тропке. Гуськом доходили псы до плавней, изголодавшиеся, рыскали в поисках съестного. На обрыве мусорщики разгружали повозки, и отбросы скатывались вниз.

Псы с горящими от голода глазами накидывались и разгребали их лапами. Они недоедали, как и их хозяева. Белые, рыжие, черные, с широкими спинами, шныряли они по обрывам. Пес Кирики отставал. Он хромал на одну лапу — его подстрелили огородники. В то утро из-за него чуть не убили человека.

Пес пролез под забором и принялся разрывать грядки. Сторож выстрелил из заряженного крупной солью ружья и попал ему в лапу. Пес с воем кинулся прочь прямо по грядкам помидоров.

Стрелочник паял во дворе кастрюлю. Он был под мухой. Случилось это в понедельник — утром он заглянул в трактир, чтоб дела шли хорошо всю неделю. Увидев своего пса в крови, он взбеленился. Пес зализывал рану, и вид у него был конченый. Кирика любил его, как родного сына. Часто шутил в трактире со Спиридоном: «Эге, Спиридон, мой-то узнает меня по запаху. Попробовал бы я прийти ночью не выпивши, думаешь, пустил бы он меня во двор? Как бы не так! «Это, — сказал бы он, — не мой хозяин, — и набросился бы на меня. — Мой хозяин всегда пахнет водочкой!» Потому, Спиридон, я и выпиваю стопку! Он, как почует меня, выходит навстречу, к колонке. Виляет хвостом и радуется…»

На Куцариде только у олтян было ружье. Вот и пошел Кирика на огороды с раскаленным паяльником в руке, чтоб учинить суд. Огороды лежали в стороне. Младший из двух братьев-олтян сидел на крыльце и чинил цапку. Кирика сорвал проволочную калитку.

— Эй, ты!

Тот обернулся.

— Сейчас ты у меня получишь! — пригрозил Кирика, засучивая рукава.

Подошел Виктор, старший брат, и удивленно посмотрел на Кирику.

— Чего тебе?

— Убью.

И в братьев полетел паяльник. Счастье, что они увернулись. Кирика орал благим матом:

— Сволочи! Сгубили собаку! Ну, я вам покажу!..

Виктор подошел ближе и попытался его урезонить:

— Послушай…

— Не желаю! Всех изувечу!..

— Какого черта не держишь собаку на привязи? — осмелел в конце концов и младший брат.

Этого только не хватало! Кирика побелел как мел — покойник, да и только. Еле-еле отдышался и вновь заорал:

— Вы что, хотите нас перестрелять? Вон отсюда со всеми манатками! Катитесь к чертовой бабушке!

Сбежались соседи посмотреть, в чем дело. Подоспел и сифонщик. Весь в репьях и под хмельком. Ведь рабочий день уже кончился.

— Что такое, Кирика? Что случилось? — спросил он.

— Не говори!.. Эти подонки убили мою собаку!

— Ой-ей-ей!

Услышали новость и соседи. Они все любили своих собак. Несмотря на бедность, делились с ними последним куском мамалыги, лишь бы во дворе было кому лаять. Толпа хлынула на грядки. Олтяне поняли, что им несдобровать. Напрасно умоляли братья не затаптывать баклажаны, куцаридцы не желали ничего слушать. Они вообще недолюбливали этих чужаков, которые богатели с огородов.

Кирика, даром, что тщедушный, сцепился с Виктором и давай его молотить. Сифонщик тоже добавил. И крепко! Потом навалился на младшего из братьев и зажал в коленях его голову.

Тем временем бабы накинулись на овощи и растащили все. Не забыли прихватить и помидоры. Несли полными подолами и на чем свет стоит ругали олтян.

Когда стрелочник, отведя душу, ушел наконец домой, от огорода ровным счетом ничего не осталось. Добро бы еще подох его кобель! Так нет! Три дня скулил. Кирика делал ему свинцовые примочки, пес остался хромым, но выжил. Вместе со своей сворой возвращался он к полудню из ямы сытехонек. Собаки лениво плелись, лакая грязную воду из каждой лужи. Они, казалось, стали еще крупнее. Дойдя до церкви, растягивались на белых плитах, подремывая и греясь на солнце. Брось в них камень — не шелохнутся. Некоторые уползали в тень, тяжело дыша и высунув длинные мокрые языки. Оживали псы только к заходу солнца.

Первым обычно просыпался серый пес Ильи. Приоткрыв один глаз, он коротко лаял. Питомец Гогу еще храпел, подергивая длинными широкими ушами — его кусали мухи. В тщетной борьбе с насекомыми он ворочался, бил хвостом. Потом вставал, потягивался. И свора снова пускалась в путь.