Яма

— Послушайте, братцы, что мне привиделось нынче ночью… Будто господь забрал меня к себе. И будто кругом все звезды, звезды… Колючие, кривые, тусклые, как фонари, словно облил их кто керосином и поджег. Над ними луна, прыщавая, как шлюха. Вялая, сморщенная, чуть притронешься — брызжет гной. И еле светит. Проржавела небось, как жестянка. Вокруг меня — одни ангелы. Курносые девчонки с подвернутыми чулками, со свечами в руках. Посмотрели они на меня и говорят: «В добрый час пожаловал ты сюда, Оака, покажем тебе бога, иди за нами!» Сами в лохмотьях, на ногах рваная обувь, ступают бесшумно. Шли мы, шли, и увидел я наконец господа бога нашего. Сидел он с девками на коленях и лапал их. Хотел я сказать что-то, да онемел. А перед богом накрыт стол, братва, ну и стол! Жареные индюшки и куры так и шипят в котлах. Колбаса, ветчина, хлеб… У меня и сейчас слюнки текут! Я протянул руку, чтоб попробовать, а этот пень горбатый как рявкнет: «Нельзя, Рябой! Ты осужден стоять и смотреть, как мы со святым Петром будем пиво пить на метры!»

[9]

[Пьющие ставят кружки с пивом в ряд и состязаются — кто больше «метров» выпьет.]

И принялись, пропади мои глаза, пиво хлестать! А пустые кружки выставляли вдоль стены. Сто, двести, я даже счет потерял! Раздулся святой Петр, как бочка, а не лопается. Лил в себя и смеялся надо мной: «Отведал бы ты, Оака, калача?» — «Отведал бы, святой Петр!» — отвечал я. «А куриное крылышко тоже отведал бы, Рябой?» — «Отведал бы, святой Петр!» — «А вот и нельзя! Сиди и смотри». И указал мне место за столом. После будто музыкантов приводят. Митику Чолана с его оркестром. Митика совсем старый, но еще держится. От самых райских врат запели они. «А ну, поддай жару, Ангел!» — велел господь бог скрипачу. Думитру бил пальцами по струнам. Плакал святой Петр, плакал похабник бог, плакали и бабы у него на коленях… «Да что с вами?» — вскипел я и прикрикнул на ангелочков. Встал из-за стола и пустился в пляс. Развеселился весь рай! Вспыхнули дохлые звезды и луна… «Вот так, вот так!» — выкрикивал бог, хватая потаскух за бедра. И крутил, и вертел их, отплясывали и ангелы, и святой Петр, растерявший свою обувку. Они уморились, а я еще плясал! Устали и музыканты, но я не отпускал их. «Давай, давай, Думитру, я только вхожу в раж!» У меня пылало лицо, в глазах потемнело. Вдруг я захрипел и упал на спину. У меня горлом хлынула кровь, красная, как вишневый сок.

Оака умолк. С трудом приподнялся Нику Шкура и посмотрел на него. На груди у вора расплывалось темное пятно крови.

— Эй, что с тобой? — закричал Нику.

Вскочили и остальные. У Рябого лицо посинело и вытянулось.

— Сожрала тебя чахотка! — сказал Санду. — Плохо дело.

Оака тихо охнул и повалился набок.

Утром его повезли на машине в больницу. Полиция могла наложить на них лапу, но, раз дело идет о жизни товарища, плевать на все! Нашли и деньги, заплатили врачам. Только вылечат ли они Оаку?

Когда вышли из больницы, сыпал снег. Бухарест был грязен и сиз. Над домами кружились легкие пушинки. Воры молчали. Мимо них проезжали коляски с поднятым верхом. Извозчики ругали лошадей и хлопали длинными кнутами.