Яма

Внизу ученики обшивали колонны и своды тонкими пластинками, заливая их гипсовым раствором, да так умело, что швов не заметишь. Вокруг ниш, многоцветных витражей, которые должны были притушить падающий из окна свет, мастер изваял фигуры святых.

Работал он, распевая во весь свой могучий голос, и дочери каменщиков становились все задумчивей. Глубоко вздыхали, стоя у плиты, и то и дело выходили на улицу поглазеть на него. Им еще не доводилось видеть такого красавца. Мастер покорил всю Куцариду. И все три месяца, пока возился с мрамором, каждую ночь спал с какой-нибудь женщиной. Кто знает, как это ему удавалось, только ни разу его не подловили. Он побывал даже в супружеских постелях.

Портной Гогу свою жену упредил. Знал он ее повадки. Подстерег ли, случайно ли застал — неизвестно. Она в окно посылала воздушные поцелуи итальянцу, а Гогу тут как тут. Позволил ей позабавиться, а потом так всыпал, что на стройке слышали. Он молотил ее своими кулачищами по лицу, по спине, топтал ногами. Напрасно кричала и плакала Флорика, он был беспощаден. Соседи пытались вызволить ее, но портной встал в дверях и сказал:

— Не лезьте! Моя жена! Кто переступит порог, убью!

Полдня бил, разукрасил, как икону, — узнать нельзя! Попало за итальянца! Целый месяц пролежала Флорика.

А мастер все пел. В сумерки проходил под окнами местных красоток. К тому времени, как испортилась погода, он закончил работу. Собрал свои инструменты и ушел вместе с помощниками. Но долго еще вздыхали по нему безутешные молодицы…

Снаружи церковь была отделана любо-дорого посмотреть. Примария обнесла ее оградой, высадила деревья, рядом, за высоким забором, поставила поповский дом, богатый — одно загляденье! — с каменным крыльцом.

Весной приехали богомазы, чтоб украсить церковь изнутри. Их было двое: малые с бородками и длинными худыми лицами, тощие, желтые. В рваных, заплатанных одежонках, заляпанные краской, вошли они в церковь — пустую, без полов, с непросохшей штукатуркой и сырыми стенами. Сквозь окна проникали радостные лучи весеннего солнца. Развели краски и полезли на бугристые от цемента леса, подобрали нужные тона и принялись малевать Иисуса, пресвятую богородицу, рай и ад, всех евангельских апостолов и Иуду Искариота, сцены нагорной проповеди, Гефсиманский сад, змия-искусителя, Адама и Еву голыми в райском саду, Понтия Пилата и страшный суд, ангелов, Марию Магдалину, многострадального Иова и великомученика Илью, Николая, Харлампия — словом, всю небесную рать. На самом верху, в голубом облаке, изобразили всевидящее око в черных и зеленых тонах, а над алтарем с восточной стороны — святую троицу. Потолок покрыли множеством белых и красных звезд на фоне темной ночи. На стенах между окнами выписали святых отцов со скипетрами, а также митрополита в митре с посохом в руке.

Красота — да и только! Наконец леса сняли. Помещение пахло масляной и клеевой красками. Прибыл тот же священник, который освящал фундамент. На двух больших грузовиках привезли его имущество. Батюшка поглядел на тщательно убранные, вымытые комнаты и довольно закивал головой. Подрядчик вручил ему ключи, можно было устраиваться на новом месте; жена и дочка с удивлением озирались вокруг.

Народ помогал разгружать вещи. Пришел Спиридон, подоспел и парикмахер. Стере прислал своего подручного. Развязали веревки, внесли все в дом. Кочегар таскал на спине шкафы. Много добра было у его преподобия: тяжелые комоды, зеркала, лампы, кухонная посуда, чугунная печка, тяжелая дубовая кровать и шифоньеры. Матушка повесила на окна занавески, подмела, постелила ковры. Священник поблагодарил за помощь. Бабы судачили у ворот:

— Что это за поп такой? Борода рыжая, как у нечистого! И ростом не вышел! Прямо недомерок какой-то. Мы и не увидим его из-за Евангелия!

Так и прилепилось к нему прозвище — поп Недомерок. И оно вполне ему подходило.

Прежде чем отслужить первую обедню, поп обошел всю окраину, чтобы собрать для церкви серебро, иконы, подсвечники — много не наберешь, приход бедный, населенный нищим людом.

Начал с зажиточных домов.

Трактирщик принял его в горнице, предложил стул. Еще у дверей поцеловал руку. Батюшка в длинной черной рясе, запыленных ботинках молча поглаживал бороду. Устал с дороги. Лина от него не отходила — великая честь для дома, что священник зашел к ним первым. Наконец и она присела в углу.

— Мы теперь соседи, — заговорил Стере, — и заживем в мире и согласии.

— Именно поэтому я и зашел к вам, человеку с понятием. Полагаю, вы покажете пример остальной пастве.

Стере слушал почтительно. Поп умело повел беседу, особо упирая на то, что Иисус Христос осуждал пьянство и прелюбодеяние, а долг священника — удерживать народ, который портится от пьянства; построили здесь храм божий, чтоб напоминать грешникам о кротости агнца божьего. Он же, Стере, спиртным торгует, а значит, грешен весьма. И чтоб смилостивить господа бога, заключил поп, нужно пожертвовать что-нибудь храму, помочь его украсить.

Стере давно все понял, батюшка мог и не стараться. Это вроде негласного налога, подумал он, и все же неплохо время от времени напоминать людям, что живут они на земле только раз и что после смерти их ждет суд всевышнего.

— Хорошо, батюшка, — сказал он, — куплю иконы и облачение для вас.

Поп довольно улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Я знал, вы человек толковый.

Затем трактирщик пригласил гостя к столу, чтобы тот не ушел, не откушав у хлебосольных хозяев. Лина наскоро приготовила что могла, принесла кувшинчик старого вина, припасенного мужем для друзей-приятелей. У батюшки развязался язык. Он стал рассказывать о своей молодости. Был Недомерок родом из деревни, учился в школе, женился на богатой. Жена и сделала его человеком. Вытащила из грязи и нищеты. Ходил он несколько раз в Митрополию, к большим людям — и священники не все равны, — получил этот приход; делать нечего, пришлось ехать. Будет служить в новой красивой церкви, и на том спасибо. Но нужно ее убрать, обставить, ведь она почти голая.

— Так что вам не мешало бы пристроить места для себя, — сказал он в заключение. — По воскресеньям, в утреннюю службу, народ видел бы, как вы с семьей внемлете слову божьему, и никто не мог бы занять ваше место, не толкал бы вас, ну и храм бы украсился!

— Пристрою, батюшка, — ответил Стере.

И с удовольствием подумал, что в его родном селе только у самых богатых были отдельные места в церкви.