Яма

Священник приехал вместе с дьячком. Они привезли с собой святую медную купель. Дьячок нес Евангелие. Вошли, румяные с мороза. Трактирщик угостил их рюмкой водки. Аглая нагрела воды, приготовила пеленки и установила купель посреди комнаты. Батюшка облачился, поцеловав сначала расшитый край ризы, перекрестился и начал службу. Лина внесла ребенка, который плакал у нее на руках; зажгли купленные крестным белые свечи, обвязанные широкими лентами, и комната наполнилась ароматным дымом. Склонив головы, все слушали священника. Голос у него был проникновенный, мягкий. Блики света играли в его реденькой бородке. Худой и бледный дьячок, стоя рядом, вторил ему, Стере с трудом сдерживался, чтобы не прослезиться от радости, время от времени поглядывая на жену, за спиной у которой всхлипывали теща с тестем, дядюшка Гицэ Былку и свояк Василе. Остальные благоговейно вздыхали. Сквозь большие окна проникал голубоватый от снега свет и доносился звон колокольчиков, подвешенных к конской сбруе. Пахло остывающей сдобой и жарким. Батюшка освятил воду серебряным, крестом, макнул в нее пучок базилика и благословил дом. Затем взял ребенка, который опять запищал, и трижды погрузил его в купель. Ему помогали крестный и крестная. Мальчика нарекли Александром.

Аглая завернула ребенка в приготовленные полотняные пеленки, чтоб обсушить, и крестная прилепила ему на лоб серебряную монетку, чтобы счастье сопутствовало ему и чтобы он всегда был при деньгах. Батюшка намазал ему темечко миром и склонился перед иконами.

А потом все сели к столу и веселились до утра…

Случались и неприятности, разве без них обойдешься? Стере, будучи скрягой, часто сердился из-за лишних трат. Журил Лину:

— Ты меня не слушаешься! Не понимаешь, куда я клоню… Не хочешь, чтобы люди ломали перед тобой шапку! Погляди на этих горемык и скажи, неужели нам жить, как они… Не желаешь, чтоб я сделал из тебя барыню?..

Слова мужа задевали слабую струнку в ее душе.

Стать барыней! Да какая женщина не мечтает об этом? И все-таки ее тянуло в воскресенье на прогулку, хотелось развлечься вместе с мужем, ведь они еще молоды, а жизнь проходит.

Когда же она смотрела на несчастного Кирику, на Матея и других таких, как они, горемык, у нее пропадало желание развлекаться. Стрелочник никак не мог выпутаться из невзгод. Снова у него болели дети. И снова он приходил к Стере за подмогой.

— Помогите мне, господин Стере, не оставляйте в беде…

Трактирщик мялся, кривился, но помогал. Ведь не железный же он, в самом деле, а у Кирики столько напастей. Не было весны, чтобы над воротами горемычного железнодорожника не висел траурный флаг. Его приносил какой-то старик с дальнего конца Гривицы и прикреплял проволокой к столбу. Затем уходил и возвращался через три дня, отвязывал и уносил. Это значило, что у стрелочника стало на одного ребенка меньше.

В комнату набивались многочисленные родственники, стоял запах тлена и горящих свечей. Звали попа, который читал что полагается, и маленький ящик везли на кладбище в простой, неубранной повозке. Заплаканные дети бежали рядом, а Кирика шел, держась рукой за некрашеный гроб, не произносил ни слова и не проливал ни единой слезинки до самой могилы. Только вечером, когда все было кончено, он приходил в корчму и требовал литр цуйки. Пил торопливо, стопку за стопкой, чтоб поскорее забыться. Мертвецки пьяный, ронял голову на стол.

Рабочие переговаривались:

— Бедный Кирика, опять у него горе…

И больше не обращали на него внимания. К полуночи, когда Лина начинала греметь железными запорами, он трезвел. Уходил, качаясь и проклиная весь белый свет. На улице останавливался, поднимал громадный кулак и грозил небу:

— …твою мать, господь бог, все ты сотворил шиворот-навыворот, наплевал ты мне в душу!

Но не мог трактирщик думать только о чужих бедах и напастях. У каждого своя доля! Если много рассуждать, то, пожалуй, и спиртное не следует продавать горемыкам, хотя для того именно и построил он свое заведение на людном перекрестке, чтобы они могли забыть о житейских тяготах. Дела у него шли успешно. В корчме полным-полно с утра до ночи. И он, и жена, и помощник работали не покладая рук.

Когда таяли снега и над Куцаридой гулял южный ветер, трактирщик выносил столы на улицу, выкатывал бочку старого вина и мыл штофы. Тут же являлись мусорщики, румяные, отъевшиеся на деревенских хлебах. Каменщики же уходили на стройки, пили там, где работали, и в корчму заглядывали редко. Каждого из своих клиентов Стере знал по имени: за рюмкой водки язык развязывался у них быстро. Парикмахер втюрился в жену портного. Просто погибал от любви.

— Вот такие рослые мне и по вкусу! — говорил он Спиридону, когда хмель ударял ему в голову. — Что за глаза у этой Флорики!

Человек с горячим сердцем, Тилика многих любил в своей жизни. И каких женщин! Было что послушать, когда он рассказывал! Работа у него чистенькая: мыло, одеколон; он очень заботился о своей внешности, следил за модой, по праздничным дням появлялся только в выходном костюме.

Трактирщик слыхал не то от Спиридона, не то от Ильи, что был он парень не промах… У портного же были свои слабости. В корчму заходил редко, не пьянствовал. Всю неделю трудился: кроил, шил, гладил. Но вот наступало воскресенье, и на свои жалкие гроши он вел Флорику в известный всем летний сад Гривицы, где пели и плясали полуголые актрисы. Портной готов был сидеть там и таращить глаза до скончания века. Жена его воротила нос, ей это было неинтересно. Ему же только дай поглазеть на голых баб. Супруги ссорились, снова мирились, но Гогу не отступал от своих привычек. И все было бы ничего, если б не его страсть к картам. Много денег просадил он в своей жизни по кофейням. Его жена рассказывала Лине, какой дом был у них на площади Матаке-Мачеларул: с гипсовыми львами у ворот — наследство ее родителей. И за несколько лет портной промотал его в карты. Были они тогда молоды и не очень горевали. «Дружки его загубили, — говорила она. — Целыми днями сидели у нас. Гогу совсем забросил работу, хотя заказчики были солидные! Один лучше другого… Гогу не успевал ткнуть иголкой, как получал деньги!» Залезли они в долги, продали все и на оставшиеся гроши купили этот участок на Куцариде, чуть было совсем не разорились.