Яма

— Налей-ка по стаканчику вина.

Тот налил. Лина с матерью словно воды в рот набрали. Затем трактирщик заявил, что с сотворения мира имущество семьи записывается на имя мужа. Не женское это дело — документы. И его отец, и все деревенские родственники так поступали: приданое жены входит в имущество мужа. Один он хозяин. И у него святая обязанность: содержать жену и детей. Если тесть сомневается, пусть скажет.

— Ведь для кого я бьюсь? — продолжал он. — Для семьи. Мне по душе ваша дочка, и я вкалываю, чтоб нам жилось лучше. Вы дали нам деньги в приданое, сами видите, что я с ними делаю. Сбежал я?

— Нет.

— Лина моя по закону?

— По закону.

— Чего же вы еще хотите? Вот каменный трактир, дом, железная крыша, сараи, забор. Я расширяю двор, и, даст бог, исполнится все, чего желаю нам обоим. Если строю дом я, то кто будет им владеть? Я и она!

— Дай вам бог здоровья!

— И вам тоже! Чего еще надо?

Тесть смутился, но от своего не отступал.

— Эх, Стерикэ, — сказал он. — Эх, парень, она же моя дочь, и я не хочу, чтоб случилась беда и она осталась на улице, ведь денежки-то, Стерикэ, не крадены, трудом заработаны. Этими вот руками…

— И зла на свете много, — вмешалась теща.

В конце концов Стере ответил полусогласием:

— Хорошо, папаша, я еще подумаю и, коли надо, впишу и ее в документы, но давай говорить по-мужски: ты дал приданое — я строю дом! Жена моя и дом мой! Спросим и Лину. Захочет она, чтоб я ее вписывал, — впишу! Ее приданое. Я ей зла не желаю. Потому и взял в жены, чтоб хорошо устроиться, чтоб люди не смеялись над нами! Я купец, цену деньгам знаю! Не бросаюсь ими. Ты дал мне сколько мог, но, думаешь, мне хватило? Сами видели, сколько с меня запросили за материалы, сколько за работу.

— Видели.

— А землемерам, а за разрешение, а бумаги… Никаких денег не хватит! Я залез в долги, но не отступлюсь, я построю дом, чтоб всем было видно, кто первый пришел сюда, на Куцариду. Мой старый хозяин говорил: «Хватай побольше, но для себя не скупись! Трать с открытой душой!»

— Ну, мы пошли, — заключил Марин Рошиоара. — Посоветуйся еще с Линой и, если она скажет, внеси ее в бумаги, хотя бы для моего спокойствия.

Стере стоял на своем:

— Ладно, но подумайте сами, опять волокита, опять деньги на гербовые марки, на взятки, кому это нужно? А?

— Ничего, этим займется отец! — сказала теща. Она задержалась, чтоб попытаться повлиять на Лину. Целый час ей вдалбливала: пусть не будет дурой, пусть не уступает мужу, она ведь не знает людей, вдруг трактирщик ее бросит, и она останется с носом; и пусть стоит на своем, чтоб он внес ее в бумаги, ведь что написано пером, не вырубить топором!

Но Лина с головой ушла в жизнь и заботы мужа. Она слышала, как он встает среди ночи и обходит дом. Спал чутко, как пес. Сторожил свое добро. Со двора доносились голоса каменщиков, которые никак не могли угомониться. Ее охватывала необыкновенная гордость. Когда закладывали фундамент, муж протянул ей две серебряные монетки, чтоб она их положила по обычаю под первый камень. Стены росли на глазах, и она поняла, что с этой поры ей не так дороги родители, как этот сильный и суровый человек.

Но все же по подсказке матери она спросила мужа:

— Что ты сделал с документами? Записал меня?

Сначала он зло промолчал, потом коротко бросил:

— И ты туда же?

С тех пор она больше не решалась спрашивать. Какое-то время он казался ей чужим и враждебным. Через недельку под вечер, когда оба сидели за столом, он кротко упрекнул ее:

— Слышь-ка, жена, почему ты лезешь в мои дела? Ведь я научился одному: не слушать советы женщин. Что тебе вбила в голову мать? Внести тебя в бумаги? Я не отказываюсь, давай внесем. Но какая тебе от этого польза? Разве ты не моя жена? Разве мы не вместе владеем домом? Разве я не твой муж? Скажи!

— Конечно.

— Так в чем же дело? Почему ты не даешь мне делать так, как лучше?

Он ее уговорил, и Лина успокоилась. Что ей волноваться? Сама же мать ее учила: вышла замуж — смирись, мужу перечить нельзя…

Тесть приходил еще несколько раз, ничего не спрашивал, помогал чем мог и, только когда на крыше укрепили ветку ивы, осмелился снова завести разговор о документах. Цыганки украсили стропила зеленью и приладили бумажный флажок, который бился на ветру. Плотники сняли шапки и перекрестились. Стере позвал попа отслужить молебен. Батюшка полез на деревянные леса, окропил стены святой водой, освятил постройку и почитал что-то из своих книг. Закусили все за одним столом с рабочими. Трактирщик угостил вином каменщиков, сам пьянея от радости. Но как только рабочие ушли, у него вспыхнула ссора с тестем. Тесть был настойчив.

— Выправил документы? — спросил он, сверля зятя взглядом.

— Чего нам спорить, спросите свою дочь…

Лина молчала. Старик набросился на нее:

— Ты что, не хочешь, чтобы он тебя вписал?

Испугавшись, она заплакала.

— Говори! Ну, говори же! — дергала ее мать за рукав. Не будь при этом соседей, Григоре с Аглаей, мужчины бы до ножей дошли.

— Вор! — крикнул Марин Рошиоара. — Ты украл приданое моей дочери! Ничего, я тебе покажу! Найду на тебя управу!

Он побагровел и ринулся на зятя с кулаками. И тому кровь ударила в голову. Аглая кинулась между ними и заголосила:

— Как вам не стыдно! Драться теперь, да нас засмеют!

Тесть хотел забрать дочь домой. Чуть не волоком тянул ее за собой. Она вырвалась и убежала. Нечего ей было делать у родителей. Отец избил бы ее до полусмерти.

Тесть и теща ушли поздно, ссорясь между собой. Вслед им лаяли собаки.

— Закон тебя проучит! — с улицы кричал старик. — Я подам на тебя в суд, ворюга! Или подожгу дом!

— Ничего, помиритесь! — успокаивала его Аглая. — Он тебе зла не желает.

— Я не помирюсь, пока он не внесет Лину в бумаги!

Лине казалось, что прав муж, в особенности когда она думала, как много они уже нажили. И он нравился ей все больше.

Тесть не сдавался, затеял тяжбу. Стере посылал к нему Аглаю, чтобы урезонить, но тот и слушать не хотел. Каждый из них нанял адвоката, вражда разгоралась. Несколько месяцев они не встречались. В конце концов их помирила все та же сладкоречивая Аглая. На рождество Стере устроил большой пир, созвал соседей, и тесть с тещей уселись во главе стола.