Яма

Когда погода портилась, спать ложились рано. Григоре оставался наедине со своей бабой, без собеседников. Разбредались и мусорщики по деревням — подкрепиться, отлежаться, до весны их не увидишь. Аглая собирала в огороде последние овощи. Потом с помощью Григоре запасалась мешком муки и малая

[4]

[Малай — кукурузная мука для мамалыги.]

, десятью — пятнадцатью пудами картошки; вместе закладывали они в бочонок соленья и ждали зимы. Желтели редкие куцаридские акации. Их листва грустно шуршала по вечерам. Пустырь лиловел. Никли сгоревшие травы. Воробьи гроздями падали с вылинявшего неба и рассыпались по полю. Уже и телеги не проезжали. К ноябрю оголялась жухлая осенняя краса. Оставалась лишь бурая, как ржавое железо, полоса бурьяна. Белесое солнце отливало мутным стеклом.

— Идет

седая!

— говорил он жене.

Ломило в коленях — верный знак: к холодам. Бледные, размытые облака ползли на запад. Знобило. Григоре созывал кур:

— Цып-цып, барышни, идите сюда, к папочке…

Пересчитывал и запирал их в курятнике.

За несколько дней холодало. Небо опускалось на одичалые берега ямы. Пустыня! Григоре слонялся по двору, слушал мелкий, долгий ропот дождей; клонило в сон. Ноябрьскими вечерами тускло светилось окрестное поле. Куцарида замирала бездыханно. Серые дни угасали к пяти пополудни. Солнце желтело пятном и не грело. Выпадала изморозь. И снова шли дожди. Бурьян чернел.

Потом ночи прояснялись. Открывались в небе широкие зеленоватые звездные разводы. С востока вдоль пустого обрыва разгонялся ветер — трепал старые стебли, приминал репейники, взмывал по стернистому склону оврага, мел кирпичную пыль по пустырю. Звенели сухие ветки акаций. Мороз крепчал. Аглая разводила огонь в закопченной чугунной печурке, и каморка прогревалась. Тогда Григоре млел, закуривал трубку, набитую черным злым табаком, и находила на него охота рот открыть, перемолвиться словом.

Потом выпадал снег. Сперва погода хворала, сырела. Мороз слабел, и сеялся мелкий снежок. Назавтра вырастали сугробы и в яме и в поле. Соседние окраины растворялись вдали. Лишь собаки набегали порой, скреблись у двери. Ночью противно и жутко выли, как из преисподней.

Тогда уже не выходили из дому. Григоре принимался вязать метлы. С лета припасал он вишневые прутья. Аглая вымачивала в горшке рогоз, помогала. Старик заворачивался в шерстяную цыганскую душегрейку и замирал на табуретке. Жена кипятила чай, кое-как коротали время. Наступали долгие, бесконечные ночи.

И так до весны.

В одну из ночей Григоре слышал глухой оползень мусора. На крыше халупы таял снег. Старик чувствовал, как бесплодная эта земля стягивалась ко дну ямы, наслаиваясь. Выходил наружу и звал собак. Немедля сбегалась свора. Он глядел на спящую окраину, на промытое небо. Плыли звезды над Куцаридой. Со стороны ямы веяло вешним ветром. Григоре закуривал трубку и ждал зари.

Псы дремали, уткнувшись мордами в лапы.

К утру прорезывались петушиные вскрики. Перекликались через серое поле. Старыми, но еще чуткими ушами старик ловил чьи-то осторожные шаги. На дне ямы мелькали сутулые тени. Псы настораживались, поднимали морды, но не лаяли.

Возвращались воры.

Григоре подносил ко рту руки воронкой и кричал:

— Эй, кто там, эй!

Никакого ответа.

Шли дни за днями; кто умирал, кто свадьбу справлял, в срок наступали праздники, слободская детвора вырастала на его глазах, он помнил и пожар, пожравший десятки домишек, помнил и много такого, от чего до сих пор смех разбирал, потому что жизнь — она всякая и тоже по-своему зрелище…