Яма

Санду побледнел, губы у него задрожали, по́том покрылся. Шепнул пришедшей с ним гусыне:

— Ты иди, сядь за стол…

Зеленые глаза Параскива не отпускали его ни на миг.

— Не выпьешь ли с нами по стаканчику? — предложил он.

Что ему оставалось делать? Подошел к их столу.

— Сегодня вечером угощает Оборвыш, он получил доход с имения. Ты как раз вовремя поспел, босяк гуляет раз в жизни!

Старик шепнул на ухо Параскиву:

— Что ты задумал?

— Пей и не суйся… — Он подозвал гармониста поближе: — Сыграй, ворона, и для него…

Георге потребовал еще вина и закуски. Санду сидел как на угольях. Лица на нем не было. А Параскив ласково увещевал его:

— Выпей с нами, мы давно не видались! Пей и удивляйся, что мы тут. Поймали нас, да выпустили!

Тому ничего в рот не лезло.

— Может, ты не голоден? Или боишься растолстеть, пижон? — удивлялся молодой бандит.

Санду заплакал.

Тогда Параскив вскочил.

— Оставь его! — взмолился Георге.

Параскив выложил нож на стол. Обратился к предателю:

— Пусть сыграют тебе отходную! Молись!

Гармонист замер с гармошкой в руках. Трясся от страха.

Санду упал на колени:

— Не убивай меня!

Дидина хмуро молчала. В трактире наступила тишина. Посетители по одному выскользнули вон, кто-то побежал за полицией. Параскив смеялся:

— Почему это не убивать? Или ты не хотел загнать меня на каторгу? А я отпросился, чтоб тебя найти. Ты сам подвернулся, твоя вина! — И грозно приказал гармонисту: — Играй отходную!

Музыкант обмер. Зубами дробь выбивал.

— Играй, я плачу, чего таращишься? Играй отходную для Санду, он продал меня ни за грош…

И бросил на стол пригоршню монет. Георге хотел сказать что-то, но вор взглядом пригвоздил его к месту. Полумертвый от страха, цыган заиграл и запел:

Стебелек травы дурной,

Мама, мамочка моя,

Видишь, смерть пришла за мной…

Вздохнул цыган и продолжал все голосистей, с надрывом:

Плачьте, люди, обо мне,

Не жилец я на земле,

От беды не стало сил,

Белый свет теперь не мил,

Мне и солнце ни к чему,

Ухожу, скорбя, во тьму…

Лицо Санду было залито слезами, язык у него отнялся. Параскив схватил его за горло, поднял со стула, плюнул в глаза и всадил нож. Подождал, пока тот обмяк, и с отвращением швырнул его на пол.

Дидина зажмурилась, а Георге бросил сто лей на полированную доску стола.

Музыкант торопливо ушел, волоча за собой по полу развернутую вздыхающую гармонь.

С улицы послышался топот ног. Старик крикнул:

— Ходу, не то схватят!

И высадил окно.

Ищейки успели схватить цыганку. А воров и след простыл. Они выскочили во двор корчмы и скрылись в проходах между пустыми бочками. Задами побежали к яме. За ними гнались. Старик задыхался. Прижимал карманы, чтоб не растерять деньги. Параскив подгонял его:

— Скорей! Старая кляча!

Они спустились с рампы. Обессилели. Со всех сторон наступала толпа. Их заметили. Полицейские кричали издалека, чтоб они остановились, потом стали стрелять. Они добрались до плавней. Лягушечьи глаза блестели в стоячей воде. В камышах шуршали крысы, обгладывая затвердевшие стебли. На диких склонах ямы появились полицейские. Воры видели их форму и тусклый блеск оружия. Пули свистели рядом, с чмоканьем врезались в мягкий берег, шлепались в воду, как большие черные мухи. Выстрелы приближались. Воры залезли в зеленую гущу.

Георге упал на колени как подкошенный.

— Что с тобой, Оборвыш? — удивился Параскив.

Тот усмехнулся в ответ. У него были ясные немигающие глаза.

— Слышишь, Георге, что с тобой?

Старик лишь успел прошептать:

— На, возьми эти деньги. — И вытащил из кармана широченных штанов пачку денег. — Хотел купить себе хибарку, хотел, Параскив, разводить голубей, вот было бы здорово, но я устал, с меня хватит…

Глаза его остекленели. Параскив оставил старика. Полицейские были близко. Он оглянулся и увидел собак.

Испуганные псы мчались к рампе, они-то были свободны…

* * *

…Над акациями Куцариды сновали воробьи. Стаями опускались на рампу.

Григоре глядел в глубокое бесцветное небо. Аглая выносила из сарая метлы, разговаривая сама с собой:

— Вот вернутся эти бродяги — опять за мной увяжутся. Подай, накорми… что за невидаль, господи: грязные, жадные, будто с людьми не жили. Надоело уже возиться с ними…

Муж ее не слушал. Он расправил плечи, попыхивая трубкой. Подозвал курочек:

— Идите к папочке, барышни, идите, наконец-то отделались мы и от этой зимы…

Петухи захлопали крыльями и несколько раз резко прокричали.

— Вот так, детки, так! — сказал Григоре. — Посигнальте еще.

Аглая швырнула ведро на землю и заворчала:

— Вот тебе на! Снова проходит Тудосе!

Григоре глянул, но не увидел дровосека.

— Что с тобой, жена?

Он сел на табурет и посмотрел на яму. Над ее желтыми склонами пролетали птицы. Он думал о том, что снова начинается работа. Ничто не менялось в его жизни. Только он постарел, устал, сон не шел к нему, он вставал ни свет ни заря, обходил свои владения. Но кто придет красть какие-то метлы? Так и не привелось ему скопить денег и построить собственный домишко. А Куцарида заполнилась народом. Уже не хватало места. Если бы покойники встали из гроба, заблудились бы на магале. Проложили новые улицы, пооткрывали новые лавки, жители сменялись, только он с Аглаей не уходит с рампы, смерти своей дожидаясь…

Прохладная весенняя ночь высоко в небе засветила все свои звезды. Аглая продолжала ворчать:

— Григоре, снова идет дровосек. Неужели не видишь?

Муж прислушался и сказал, пожимая плечами:

— Тебе показалось, это трава растет…

Перевод К. Ковальджи.