Страница 4 из 36
Сбросив наконец кофту с котом и лосины, я осталась в одном белье. В Смольном мы стеснялись друг друга, но к собственному телу привыкли. Тело же Дарьи было чужим, и его тяжесть, его полнота все еще пугали.
Но вот бюстгальтер застегнула легко, без усилий. Грудь приподнялась, но не сдавливалась. После корсета, в котором мы едва дышали, это казалось почти благодатью.
Темно-зеленое платье я взяла в руки, отыскивая привычные пуговицы или крючки, и не нашла ничего. Оно надевалось через голову! Даже в Смольном наши платья застегивались на спине: мы сами управлялись с крючками, помогая друг другу. Здесь же, натянул и готово. Странно, но быстро.
И платье село по фигуре само: обняло, не стеснило ни одного движения. Вспомнила кринолины: в них могли пройти только боком. А тут легко, свободно. Непривычно, но красиво.
Обувь нашлась там же, в шкафу, в картонной коробке. Туфли на невысоком, но изящном каблуке, из мягкой кожи, с округлым носком, не чета тяжелым институтским башмакам. Я вдела ноги, прошлась по ковру. Удобно. И легко. И главное, прилично.
Наконец я подошла к трюмо. На нем теснились баночки, тюбики, флаконы. Я узнавала некоторые названия: крем, пудра, помада, духи. Все это было знакомо по дому мачехи, хоть и в меньшем изобилии. Но одна вещь привлекла мое внимание: маленькая кисточка в тюбике. «Тушь», – подсказала память. Для ресниц?
В мое время таким не пользовались. Мы знали лишь сурьму для бровей: ее хранили в особых сосудах и разводили жиром, чтобы придать блеск. А чтобы сделать ресницы темнее, дамы попросту поджигали свечу и собирали сажу. Я отложила незнакомую кисточку в сторону: слишком смело для первого раза.
Открыла пудру и легкое облачко на лицо, чуть-чуть. Затем самая светлая помада, едва розовая, тонким слоем. И духи: брызнуть на запястья, легкий цветочный аромат. В Смольном духи были под запретом, но у некоторых девочек хранились флакончики в подушках. Мы нюхали их тайком, мечтая о балах.
Волосы были собраны на затылке в небрежный узел: в мое время такой назвали бы «пучком» или «шишкой», но память услужливо подсказала модное словечко «гулька». Я поправила его, заколола выбившиеся пряди. В Смольном мы сами причесывались, без горничных: гладко зачесанные волосы, две косы или пучок. Локоны только на бал.
И вот, наконец, кухня.
Я толкнула дверь. Светлая, чистая, с незнакомыми блестящими приборами. А на крючке висел фартук: яркий, с рюшечками, кружевной отделкой по краю. Такой милый, домашний. В институте наши фартуки были белыми, строгими: часть формы, без единого украшения. Но даже в этом странном мире есть место для красоты.
Я не удержалась от улыбки. Надела фартук, завязала ленты на спине.
Поправила кружевные рюши и сделала шаг к плите.
И замерла.
Передо мной стояло нечто, отдаленно напоминающее кухонный очаг, но без дров, без заслонки, без ухвата. Четыре черных круга. Вместо привычных дровяных заслонок блестящие ручки и кнопки. Вместо духовки, куда заглядывают с опаской, отдельный отсек с прозрачным стеклом, сквозь которое видно пустоту.
— Святые угодники, — прошептала я. — И как здесь огонь добывают?
Память Дарьи услужливо подсказала: газ. Повернуть ручку, нажать, зажжется сама. Я сглотнула. Чудо, да и только.
Но разбираться было некогда.