Страница 2 из 36
Имя всплыло из глубины чужой памяти, как пузырек воздуха из болота: «Дарья». Простонародное имя. Имя, которым в мое время называли крестьянок.
«Я – Дарья? — ужаснулась я. — Но я Софья Андреевна! Я ехала к Петру Ильичу… карета… удар…»
Картина ворвалась в голову: вот карета скачет по ухабам, кучер кричит, лошади ржут, резкий толчок, и я ударяюсь виском о дверцу. Темнота.
— Я разбилась, — прошептала я. — Я умерла. И это… это загробный мир?
Я хотела перекреститься и… перекрестилась. Рука слушалась, хотя и была чужой.
И тут дверь распахнулась без стука.
На пороге стояла дама. Лет пятидесяти, с волосами, уложенными в аккуратную прическу. Цвет волос был слишком темным и ровным для ее возраста: не иначе как подкрашена хной или ореховой скорлупой, как делают купчихи, чтобы скрыть седину. На ней был яркий шелковый халат. Видно, что дорогой, модный. Лицо у дамы было брезгливое.
— Дашка! — сказала она с порога. — Ты полы помыла уже? Чего расселась?
Я вздрогнула. Значит, все верно: теперь я – Дашка. Какой конфуз! После дворянского-то имени Софья... но, видно, судьбе угодно испытать меня и этим. Ладно, переживем и такое.
— Когда ужин собираешься готовить? — продолжала дама, не замечая моего оцепенения. — Лешенька через час приедет, уставший, голодный, а она тут прохлаждается!
Я выпрямилась, насколько позволяло чужое, более тяжелое тело. Привычным движением оправила несуществующие юбки. Сделала вежливое лицо, как учили в Смольном.
— Извините, сударыня, — начала я, стараясь, чтобы мой новый голос звучал мягко. — Я не совсем здорова. Голова кружится. Не соблаговолите ли вы сказать, где я нахожусь и…
Но договорить я не успела. Дама закатила глаза.
— Ты? Больна? — в ее голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с брезгливостью. — С чего это вдруг? Раньше за тобой такого не водилось. Хватит придуриваться! Выпей таблетку и бегом к плите. Голова пройдет. Лешенька скоро будет!
И, не дожидаясь ответа, вышла, хлопнув дверью.
Я осталась одна.
Смотрела на закрытую дверь, на чужое лицо в зеркале, на белый гладкий потолок и не знала, плакать мне или молиться.
Знала только одно: я не в 1830-м году. Я не в своем теле. И эта женщина в зеркале теперь я.
А впереди был ужин. И какой-то «Лешенька». И эта страшная дама в халате.
— Господи, — прошептала я, бывшая институтка, несостоявшаяся невеста старика Завадовского, а ныне Дарья, — помилуй мя, грешную.