Слепые зоны

Эпилог

Эпилог

Эпилог

Закончив рассказ, я замолчала и перевела дыхание. Чай в кружке давно остыл, за окном кабинета шумел привычный городской трафик, а в воздухе между нами повисла густая, осязаемая тишина. Я подняла глаза на Марину:

— Такая вот история, Мариш.

Подруга сидела неподвижно, опершись подбородком на сложенные ладони. Глаза её были круглыми, на лице застыла смесь шока и немого сочувствия. Она медленно покачала головой, с шумом выдохнув:

— Да-а-а... Дела, конечно. Слушай, а почему ты молчала всё это время? Вообще ничего не рассказывала, ни словом не обмолвилась! Мы же столько времени вместе проводим на работе. Поделилась бы — может, посоветовали бы чего со стороны, помогли разглядеть, поддержали...

— Не знаю, — я слабо пожала плечами и провела пальцем по ободку чашки. — Наверное, просто не хотела выносить сор из избы. Стыдно было, глупо... Казалось, взрослая женщина, сама должна разрулить, сама справлюсь. А потом... Знаешь, я ведь потом бесконечно прокручивала всё это в голове. Ночами не спала, перебирала каждый день по косточкам. И в какой-то момент меня словно током ударило: похоже, вся эта «семья» по-настоящему была нужна только мне одной.

Марина нахмурилась, внимательно слушая.

— По сути, почти вся инициатива с самого начала исходила от меня, — горько усмехнулась я. — Если бы я тогда, на диване, прямо не завела разговор про совместную жизнь, мы бы так годами и бегали друг к другу на свидания по расписанию. Ему было чертовски удобно: приходил, закрывал свои базовые мужские потребности, получал тепло и накрытый стол, а я... а у меня вроде как был мужчина рядом. Статус отношений. Иллюзия того, что я не одна.

Я замолчала на секунду, чувствуя, как внутри снова поднимается та же самая горечь, которую я, казалось, давно пережила и похоронила. Но она никуда не делась. Просто стала тише. Привычнее. Как старый шрам, который ноет в сырую погоду.

— И что? — осторожно спросила Марина, подавшись чуть вперёд. — После твоего ухода он вообще больше не появлялся? Не звонил, не искал встреч?

— Ну почему же... Пытался.

Воспоминания полугодовой давности уже не обжигали, но всё ещё отзывались глухой, сухой тоской где-то под рёбрами. Я помнила его звонки — поздние, отчаянные, когда он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, словно пытался успеть сказать всё, что не сказал за то время, что мы жили вместе

— И обрывал телефон, и у подъезда с моими любимыми цветами караулил. В глаза заглядывал, умолял вернуться. Клялся, что на этот раз точно всё исправит, расставит границы, что всё будет совершенно по-другому, если я просто дам второй шанс... Только поздно всё это было. Слишком поздно. Тот колодец доверия внутри меня пересох окончательно.

— И ты не приняла? Совсем?

— Нет, не приняла, — спокойно, без тени сомнения ответила я, глядя подруге прямо в глаза. — Я на одни и те же грабли дважды не наступаю. Хватило одного раза. С меня довольно чужих слепых зон.

Посидев ещё немного и допив остывший кофе, Марина тихо вздохнула, сочувственно сжала моё плечо и ушла к себе в отдел заниматься отчётами.

Я осталась одна. Шумно выдохнула, стряхивая морок воспоминаний, и с головой ушла в работу — открыла новый объёмный пакет документов для австрийских инвесторов и не поднимала головы до самого вечера. Текст, термины, строгая логика чужих предложений отлично выбивали из головы лишние эмоции. Слова ложились ровно, строчки выстраивались в аккуратные колонки, и в этой привычной, отточенной работе я снова чувствовала себя собой. Не брошенной женщиной, не жертвой чужих игр, не «сожительницей без штампа» — а профессионалом. Человеком, который знает себе цену и умеет держать удар.

На улицу я вышла, когда город уже накрыли синие сумерки. Воздух был прохладным, пахло сырым асфальтом и бензином. Фонари зажглись вдоль дороги, отражаясь в мокром асфальте размытыми жёлтыми пятнами, и город казался уютным — как старая знакомая улица, по которой ты идёшь домой.

Едва я спустилась по ступенькам бизнес-центра, застёгивая ветровку, как от колонны на крыльце отделилась худенькая фигурка в тёмной куртке. Мила. Она стояла прямо у выхода, втянув голову в плечи, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя лямку своего рюкзака. Заметив меня, девочка тут же сделала пару быстрых, нерешительных шагов навстречу:

— Здравствуйте, тётя Майя...

Голос был тихий, заискивающий, глаза привычно опущены вниз. Я остановилась на почтительном расстоянии, застегнула ветровку до самого ворота и спокойно посмотрела на неё:

— Здравствуй, Мила. Мне передали коллеги, что ты искала меня днём. Что-то случилось?

— Да... — она судорожно шмыгнула носом, наконец подняв на меня взгляд. — Я вам всё утро пыталась дозвониться. Очень хотела поговорить, а вы всё время сбрасывали...

В голове моментально сложился утренний пазл. Та самая чехарда неизвестных номеров, выводившая меня из себя перед синхроном. Девочка стояла передо мной — маленькая, поникшая, с прилипшей ко лбу светлой прядью, — и в её глазах плескалось что-то похожее на отчаяние.

— Значит, это ты с утра обрывала мне телефон? — я скрестила руки на груди. — Откуда у тебя вообще столько разных номеров?

— Я с телефонов одноклассников звонила... — виновато призналась она, снова уставившись в носки своих кед. А затем вдруг сделала шаг ближе, и в её голосе прорезалась неподдельная, отчаянная мольба: — Тётя Майя... вернитесь, пожалуйста, к папе! Ему очень плохо без вас. Он сам не свой. Он почти со мной не разговаривает теперь, дома всё время молчит или на работе пропадает... А бабе Томе он вообще запретил к нам приходить. Они так поругались, папа кричал, что ноги её больше у нас не будет...

Она запнулась, судорожно переведя дух, и быстро зашептала дальше, словно боялась, что я развернусь и уйду:

— А бабушка Наташа когда к нам приезжала... Она сказала, что мы сами дураки, во всём виноваты и совсем вас не ценили. И ещё... бабушка Наташа сказала, что папа однажды всё равно приведёт в дом другую женщину. Только та уже не будет со мной нянчиться и церемониться, как вы. Она меня сразу построит или отправит меня к бабушкам...

Пазл сошёлся окончательно. Предельно цинично и до боли предсказуемо. Я смотрела на эту девочку — на её дрожащие губы, на пальцы, теребящие лямку рюкзака, на глаза, в которых застыл самый обыкновенный, самый человеческий страх, — и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости, ни желания что-то исправить.

— Понятно, — сухо отозвалась я.