Слепые зоны

Следующим под удар попал шёлковый шейный платок — изящный, ручной росписи, который мне в знак признательности лично преподнесла французская делегация после трёхдневного марафона переговоров. Я нашла его скомканным на обувной полке: нежнейший светлый шёлк был густо, жирно измазан чёрным обувным кремом. Пятно расползлось по всей ткани, въелось в волокна, уничтожив рисунок безвозвратно.

И, разумеется, это вышло «совершенно случайно».

Когда я, едва сдерживая дрожь в руках, ткнула испорченную вещь в лицо падчерице, та лишь захлопала ресницами и сделала свои фирменные, огромные глаза — точь-в-точь как у кота из «Шрэка». Само воплощение невинности и раскаяния.

— Тётя Майя, я не виновата! — залепетала она, прижимая ладошки к груди. — Он сам как-то упал с вешалки... прямо в открытую баночку с кремом! Я просто хотела его поднять, а он там вывозился... Я правда не хотела, честно-честно!

Случайно смахнуть лёгкий шарф с верхнего крючка так, чтобы он не просто спланировал вниз, а аккуратно упал ровно внутрь крошечной жестяной банки с кремом и пропитался им насквозь, было из области ненаучной фантастики. Но Павел снова предпочёл поверить в сказку.

Он неизменно пытался сглаживать углы, суетился, переводил стрелки и призывал меня к взрослой рассудительности:

— Май, ну перестань, ну зачем ты накручиваешь? Ну видишь же, ребёнок сам испугался. Может, она и правда не специально? Ну возраст у неё такой дурацкий — неуклюжесть, рассеянность, руки-крюки... Просто нужно зайти к ней, с другой стороны, проявить немного терпения, наладить контакт.

«Зайти с другой стороны».

От этой фразы у меня уже сводило челюсти. Я больше не хотела никуда заходить. Не хотела выискивать обходные тропы, подбирать ключи и расшибать лоб о стену ради человека, который методично, с холодным расчётом выживал меня. Мне осточертело быть вечно виноватой, взрослой и понимающей за двоих.

Чаша терпения не просто переполнилась — она уже трещала по швам и готова была вот-вот разлететься вдребезги.

Точкой невозврата стал поход в торговый центр.

Накануне Паша кружил вокруг меня весь вечер — заглядывал в глаза, подливал чай, суетился и в буквальном смысле чуть ли не на коленях умолял выручить его:

— Майя, ну сходи с ней, пожалуйста. Я тебя очень, очень прошу!

Причина крылась в том, что тринадцатилетняя Мила начала стремительно взрослеть и оформляться как девушка. Ей требовался совершенно другой гардероб, включая деликатные вещи, о которых отец даже думать боялся без неловкости.

— Ну не разбираюсь я во всех этих женских штучках! — сокрушённо развёл руками Павел, нервно потирая переносицу. — Куда я с ней пойду? В бельевой отдел? Я же там со стыда сгорю. А ты ей поможешь, подскажешь, посоветуешь... Глядишь, и общий язык наконец найдёте, поболтаете по-девичьи, сблизитесь.

Я скрестила руки на груди и холодно посмотрела на него. Внутри всё воспротивилось — каждая клетка, каждый нерв, каждый инстинкт самосохранения кричал: не надо. Не лезь. Это ловушка. Но Павел смотрел на меня такими глазами, в которых плескалась такая искренняя, почти детская надежда, что я почувствовала, как привычная броня даёт трещину.

— А почему твоя мать не может с ней сходить? — ровно спросила я, стараясь не поддаваться. — Тамара Борисовна, кажется, тоже женщина. И в воспитание внучки лезет при каждом удобном случае. Вот пусть и проявит заботу.

Паша скривился так, будто раскусил целый лимон:

— Ой, Май, ну ты же сама понимаешь... У мамы вкус прошлого века. Накупит ей ситцевых панталон и бесформенных балахонов, а Мила потом мне весь мозг чайной ложкой выест. Ты же девушка молодая, современная, стильная. Подберёте что-нибудь нормальное, красивое. Ну сделай это ради меня, пожалуйста.

Он смотрел с такой собачьей преданностью и надеждой, что во мне снова дрогнула дурацкая, въевшаяся привычка спасать положение. Я знала, что пожалею. Знала, что это плохо кончится. Но отказать не смогла — может, из-за усталости, может, из-за того самого тихого голоса внутри, который всё ещё верил, что можно всё исправить, если просто протянуть руку.

Скрепя сердце и заглушая воющий голос интуиции, я нехотя кивнула:

— Ладно.

На следующий день мы отправились в крупный торговый центр.

И поначалу всё шло на удивление гладко.

Мы спокойно побродили по сверкающим магазинам, заглянули в пару отделов и без привычных препирательств выбрали ей отличные свободные джинсы. Мила даже пару раз улыбнулась своему отражению в зеркале примерочной, поворачиваясь то одним боком, то другим, и я на долю секунды расслабилась, решив, что Паша был прав и поездка обойдётся без сюрпризов. Может, и вправду стоило просто вытащить её из дома, побыть вдвоём, поговорить о чём-то обычном, девчачьем. Может, всё не так безнадёжно.

Но на выходе из третьего магазина всё рухнуло.

Прямо посреди широкой галереи молла Мила вдруг затормозила, встала как вкопанная и демонстративно скрестила руки на груди. Я сделала ещё пару шагов, прежде чем поняла, что она не идёт, и обернулась.

— Я дальше не пойду.

Я медленно закрыла глаза, досчитала до трёх и шумно выдохнула, чувствуя, как внутри снова закипает глухая усталость. Эта усталость была уже не от работы, не от бессонных ночей за переводами. Она была от неё. От этих ежедневных спектаклей. От вечного напряжения, в котором я жила последние месяцы.

— Что опять не так, Мила? Мы ведь почти закончили.

— Просто не хочу идти с тобой дальше, — отрезала она, глядя куда-то в сторону. А затем выдержала театральную паузу и звонко, на весь этаж, добавила: — Ты мне никто! Почему я вообще должна куда-то идти с тобой?!

Проходившие мимо люди начали оборачиваться. Этот резкий, надрывный возглас моментально привлёк внимание скучавшего неподалёку охранника в чёрной форме. Мужчина тут же направился к нам тяжёлым, уверенным шагом:

— Граждане, в чём дело? Какие-то проблемы?

Стоило ему подойти, как Мила выдала кульминацию, от которой у меня внутри всё оборвалось. Она испуганно отшатнулась за спину охранника, вцепилась в его рукав и, округлив полные ужаса глаза, выпалила:

— Помогите, пожалуйста! Я не знаю эту женщину! Она насильно притащила меня сюда!