Слепые зоны

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Первые недели после переезда напоминали затянувшуюся эйфорию. Хрупкую и почти неприличную, когда боишься моргнуть — вдруг наваждение рассеется, растает, как утренний туман, и ты снова окажешься одна в гулкой пустоте своей неустроенной жизни. Я ходила по квартире Паши и ловила себя на странном, почти детском ощущении: неужели это всё правда? Неужели это теперь моя жизнь?

Свою квартиру я не стала сдавать. Рука не поднялась — не столько из практичности, сколько из какого-то сентиментального упрямства. Пустить чужих людей туда, где каждый плинтус был выстрадан, где каждая стена помнила мои бессонные ночи над кредитными платежами и словарями, казалось почти предательством. Я просто закрыла её на ключ, оставив за спиной гулкую пустоту и едва уловимый запах свежего ремонта, и перевезла вещи к Паше. Несколько объёмных сумок, коробки с любимыми книгами, словарями и кофейными чашками — всё то немногое, что составляло мой мир.

И этот мир без сопротивления, без скрипа встроился в их мир. На полках в ванной мои кремы потеснили Пашин лосьон после бритья, на вешалках в прихожей рядом с его куртками появилось моё пальто, а на кухне теперь всегда пахло нормальной домашней едой — не заказной пиццей, не полуфабрикатами из ближайшего супермаркета, а чем-то тёплым, живым, настоящим.

Это было пьянящее, совершенно незнакомое мне чувство. Раньше после тяжёлых синхронов и бесконечных выездных мероприятий я плелась домой на автопилоте — к тишине, холодному одеялу и экрану ноутбука, который заменял мне и собеседника, и собеседование с самой собой. Теперь же я ловила себя на том, что ближе к шести вечера начинаю торопливо поглядывать на часы. Я спешила. Не просто в четыре стены, чтобы упасть лицом в подушку и отключиться до утра, а домой. Туда, где на плите что-то шкворчит, где Паша на ходу целует меня в висок, забирая сумку, а Мила выглядывает из комнаты с неизменной мягкой полуулыбкой:

— Тётя Майя пришла!

И я искренне, всем сердцем верила, что у нас получается настоящая семья.

Вскоре пришло время следующего неизбежного шага — смотрин. Знакомства со старшим поколением семьи Князевых избежать было нельзя, да я и не пыталась. Понимала: это часть его мира, часть его прошлого, и если я хочу быть с ним по-настоящему, придётся пройти и через это.

Бабушки Милы оказались диаметрально противоположными полюсами одной и той же орбиты.

Тамара Борисовна, мать Павла, встретила меня с безупречной, хирургически выверенной вежливостью. Высокая, сухопарая женщина с аккуратной укладкой волосок к волоску и цепким взглядом серых — таких же, как у сына, но напрочь лишённых его тепла — глаз. Она накрыла образцовый стол с тонким фамильным фарфором, подала чай и даже улыбалась, задавая правильные вопросы о моей работе в бюро. Но за каждой её мягкой интонацией сквозила арктическая стужа. Эта улыбка словно стоила ей колоссальных физических усилий: уголки губ приподнимались ровно на столько градусов, сколько требовал приличный тон, а глаза оставались колючими и оценивающими. Она не сделала мне ни единого замечания, не обронила ни единого грубого слова, но в воздухе висело кристально ясное: «Ты здесь чужая. И ты здесь на птичьих правах». Тамара Борисовна держала дистанцию так филигранно, что подойти ближе невидимого барьера было физически невозможно. Я чувствовала себя экзаменуемой, которая никак не может понять, на какой вопрос отвечает неправильно.

Наталья Николаевна, мать покойной Ольги, оказалась совсем другой. Полной, безоговорочной противоположностью.

Она буквально впорхнула в квартиру — шумная, румяная, пахнущая уличным ветром и домашней сдобой. Простая, открытая и невероятно энергичная женщина, она с порога заполнила собой всё пространство. В ней не было ни капли аристократического холода Тамары Борисовны. Наталья Николаевна тут же полезла обниматься, попутно засыпая нас новостями с дачи, громко охая по поводу того, как вытянулась Мила, и безапелляционно вручая мне банку малинового варенья собственного приготовления.

— Вот, попробуй, — заявила она, сунув мне банку в руки так, словно это было не варенье, а по меньшей мере орден. — Сама варила. Малина своя, с дачи, никакой химии.

В её поведении не читалось ни ревности к памяти умершей дочери, ни скрытой злобы. Напротив, она держалась легко, по-родственному просто, и я вздохнула с облегчением, решив, что хотя бы с этой стороны грозовых туч ждать не придётся.

Но самое важное произошло уже в коридоре, когда вечер подошёл к концу.

Паша ушёл вниз, Мила крутилась в комнате, а я помогала Наталье Николаевне надеть пальто. Подавая ей шарф, я уже собиралась пожелать доброго пути, как вдруг женщина замерла. Её живое, добродушное лицо в одно мгновение переменилось: мягкие черты собрались, взгляд стал неожиданно острым, внимательным и тяжёлым.

Она осторожно взяла меня за предплечье. Пальцы у неё были цепкие, крепкие — сильные пальцы женщины, которая всю жизнь что-то делала руками.

— Майя... — понизив голос почти до шёпота, произнесла она. Интонация была такой серьёзной, что я невольно выпрямилась.

Я замерла с шарфом в руках.

— Я тебе одну вещь скажу, только ты послушай старую женщину. — Она чуть подалась вперёд, заглядывая мне прямо в глаза. — Не давай спуску Миле.

Я растерянно моргнула, не зная, что ответить на такой неожиданный поворот. А Наталья Николаевна, не отпуская моего предплечья, продолжила — тихо, но с нажимом, словно вбивала каждое слово гвоздём:

— После смерти матери Паша уж слишком её... распустил. Я всё понимаю: девчонка осталась без матери, ей тяжело, травма на всю жизнь. Но пойми и ты — вседозволенность до добра никогда не доводит. И Тамара, и Паша перед ней на цыпочках ходят, пылинки сдувают, во всём потакают без разбору. Чуть что — сразу «бедная сиротка». А девчонке границы нужны, Майя. Крепкие границы. Запомни мои слова.

Входная дверь щёлкнула — на пороге появился Павел. Лицо Натальи Николаевны тут же мгновенно разгладилось, вернув прежнее беззаботное и приветливое выражение. Она звонко чмокнула внучку в макушку, махнула нам рукой и вышла на лестничную клетку.

— Всем спасибо, всех люблю! — донеслось уже с лестницы. — Милка, звони бабушке!

Дверь закрылась.