Страница 30 из 43
30. Максим
В полумраке кухни, освещаемой только неверным пламенем одинокой свечи, которую Полина всё-таки откопала в недрах шкафа, мир сужается до размеров этой комнаты. За окном беснуется гроза, барабаня по крыше, но здесь, внутри, тепло и тихо.
Я сижу на диване, переодетый в сухую (и, слава богу, последнюю уцелевшую) одежду из запасов её соседа. Полина сидит рядом, бережно обрабатывая мои содранные канатом ладони перекисью водорода. Её пальчики — нежные, прохладные — едва касаются моих мозолей. Она дует на ранки, и это простое, заботливое движение трогает меня сильнее, чем все комплименты светских львиц Москвы вместе взятые.
— Больно? — тихо спрашивает она, поднимая на меня свои огромные карие глаза. В пламени свечи они кажутся золотистыми.
— Нет, — вру я, не отрывая от неё взгляда. Единственное, что я сейчас чувствую — это непреодолимое, сводящее с ума желание снова её поцеловать.
Я забираю у неё из рук ватный диск и откладываю его на стол. Перехватываю её тонкие запястья. Полина замирает, её дыхание учащается.
— Полин, я должен кое в чем признаться, — мой голос звучит глухо. — Мой аналитический отдел нашел юридическую лазейку в твоих документах. Сегодня днем Марк звонил мне. Они могли отобрать у тебя ферму через суд за сорок восемь часов. Без всякого пари.
Полина бледнеет, в её глазах на секунду вспыхивает прежнее недоверие и боль. Она пытается выдернуть руки, но я держу крепко, не позволяя ей закрыться от меня.
— Слушай меня, — твердо продолжаю я, подаваясь вперед. — Я запретил им это делать. Я заблокировал иск. Потому что мне больше не нужна эта земля, если ради неё мне придется уничтожить то, что ты любишь. И… если ради неё мне придется потерять тебя. Эта неделя изменила всё, Полина. Я изменился.
Она застывает, внимательно вглядываясь в мое лицо, словно ища подвох. Но видя в моих глазах только абсолютную, звенящую честность, её лицо разглаживается. Из её глаз катится одна-единственная, чистая слезинка.
— Дурак ты, Громов, — шепчет она с улыбкой, и сама тянется к моим губам.
На этот раз в нашем поцелуе нет сомнений. Это сладкое, отчаянное признание, в котором сгорают все прошлые обиды, контракты и деловые разногласия. Мы засыпаем прямо там, на старом диване, укрывшись одним шерстяным пледом, пока за окном постепенно утихает побежденная нами гроза.