Страница 42 из 63
— Никуда не поеду… — киваю я, гладя ее по черным волосам. — Спать не хочешь, принцесса?
— Хочу. Но слушать тебя хочу больше. — тут же честно признается она.
— Что же… тогда слушай. — я поджимаю губы. Придется применить нечестный трюк. Эта история, в отличие от тануки, не кончалась ничем и ничему не учила, в ней вообще ничего не происходило, кроме того, что повторялось снова и снова, и я знала, что именно такие истории и убаюкивают лучше всех.
— Жил в одном селении старик со старухой, — говорю я, снова принимаясь за гребень. — Старика будем звать Одзи-саном, а старуху — Обаа-сан. И была у них во дворе маленькая грядка, а на грядке — дайкон-чан. Ухаживали за ним весь год: поливали, пололи, траву выщипывали, чтобы не отнимала у него еду и свет, и к концу года он вырос большой-пребольшой. Такой, что Одзи-сан уже и телегу нашел чтобы на рынок увезти, только вот вытащить его оказалось не так-то просто.
— А он не хотел вылезать? — сонно спрашивает химэ и трет глаза кулачком в третий раз.
— Он был очень обстоятельный дайкон-чан, — отвечаю я. — В земле спокойно и никаких тебе заговоров, интриг и гражданских войн, понимаешь? Ну вот, настало время наконец вытянуть Дайкон-чан из грядки. Одзи-сан тянет-потянет, вытянуть не может. Позвал Одзи-сан Обаа-саан; Обаа-сан за Одзи-сана, Одзи-сан за Дайкон-чан, тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала Оба-сан Внучку-тян. Внучка-тян за Обаа-сан, Обаа-сан за Одзи-сана, Одзи-сан за Дайкон-чан, тянут-потянут, вытянуть не могут. Позвала внучка Собачку Ину… — я не сбиваюсь, потому что сбиться тут нельзя, вся история и держится на том, что нить не рвётся, и на десятой строке слушатель перестаёт задавать вопросы и просто слушает, как слушают шум воды на камнях. Глаза ее закрываются, улыбка на лице разглаживается, и я чувствую, как по телу проходит легкая дрожь, возвещающая о том, что Принцесса Павильона Весенней Луны наконец погрузилась в глубокий сон.
— Спокойной ночи, химэ. — бормочу я, затихая и как Шахерезада — прекращая дозволенные речи. Некоторое время прислушиваюсь к ее ровному дыханию во сне, смотрю как плавно поднимается и опускается ее грудь. Вдох. Выдох. Открыть глаза. У меня полно дел. Я осторожно убираю голову химэ с колен, она поворачивается на бок и что-то бормочет во сне. Замираю, выжидая пока ее дыхание снова не выровняется…
Поднимаюсь, растирая онемевшие ноги и морщась от боли в бедрах. Задуваю светильник, химэ обожает засыпать со светом, но оставлять его на ночь нельзя, голова с утра болеть будет. Несколько раз моргаю, пока глаза привыкают к темноте. Абсолютной темноты тут нет, по крайней мере я не видела, а может просто у Аяко глаза так устроены, что я всегда вижу очертания предметов даже если луны на небе нет. Выхожу из комнаты, осторожно задвинув за собой перегородку-сёдзи. Иду по темному коридору, мягко ступая по полированным доскам, белые носочки-таби мелькают внизу, а я заворачиваю за угол и отодвигаю перегородку.
В комнате царит полутьма, скорее всего кто-то другой сказал бы что тут темно, но мои глаза отчетливо видят в этой темноте. Скромная комната, такая же как у меня, небольшая, но отдельная. Футон на полу, у изголовья шкафчик с личными вещами, на стене какая-то картина с изогнутым деревом, в ногах сложена одежда, в углу — какие-то мешки. Рядом с футоном, так чтобы достать рукой — прямой меч в ножнах.
— Хватит прикидываться. — говорю я. — У тебя дыхание изменилось, когда я вошла. Вставай давай.
— Извините, сенсей. — Бай Лин открывает глаза и садится в постели. — И как вы все в темноте видите? И слышите… сейчас, я светильник зажгу, не у всех такие глаза как у вас. Что-то случилось?
— Случилось. — киваю я. — Твои девчонки… как их там? Ничего не говорили о… прошедших днях?
— Ничего такого. — она достает бамбуковую трубочку с трутом, раздувает алый огонек и поджигает фитиль у масляного светильника, щурится на свет. — В павильоне все было в порядке, никто не входил, посторонних не было, разве что Масахиро-сан на рынок самостоятельно ходил и с собой в дом привел двух носильщиков, одного с кувшином масла, а другого с корзиной овощей. Что же еще… — она прикрывает ладонью рот, скрывая подавляемый зевок. С ее точки зрения начальница блажит, ночью пришла к ней в комнату и доклад требует.
— К принцессе никто не приходил? Ночью? — прищуриваюсь я. По тону моего голоса Бай Лин понимает, что дело серьезное и садится прямо, кладет руки на колени и нахмуривается, наклонив голову и вспоминая.
— Мне о таком неизвестно. — качает она головой. — Если бы кто-то приходил, мне бы доложили… кроме того у павильона выставлена охрана, сенсей. «Алые Нобори», лучшие воины рода Тайра, наверное, сильнейшие буси страны.
— Может через стену забрались ночью, как этот юный мастер Киехара Киехару? — предполагаю я. Синяки сами собой не появляются… особенно такие. Ладно руки, но на бедрах… даже если бы она вместе со мной на лошади скакала — там бы потертости были, но не синяки.
— Вечером патруль проходит. — говорит Бай Лин. — Там только по одной стене можно попробовать забраться, с улицы никак… а ту стену у меня девчонки караулят по очереди. Их всего трое, а у Лин Ли рука все еще заживает, но это не мешает ей службу нести, если что она бы шум подняла и Алые тут же прибежали бы.
— Ладно. — говорю я. — Тогда откуда на теле химэ эти синяки? Кто ей это поставил?
— Ааа… вы об этом. — моргает Бай Лин. — Ну так ее к себе Император вызывал.
— … что?
— Еще тем днем, когда мы только уехали — пришел посланник от Императора, вместе с указом. И вас вместе вызывал — Принцессу Соно и Госпожу Такэда — да там же в гостиной письмо лежало на виду, я думала вы читали… какая честь! Положение нашей химэ идет в гору, а то я беспокоилась что так вдовой и останется, ан нет, сам Император заметил! И очень жаль, что вас в столице не было, сенсей… — она грустно опустила голову. — Такой шанс был! Если бы не эта поездка… но вы не расстраивайтесь! Я же видела, как вы аж лицом потемнели в купальне… не переживайте, он и вас обязательно заметит, я уверена! Вы — самая замечательная женщина, красивая и мудрая, Император обязательно вас вызовет!
— … еще раз — чего⁈