Код мессии

ЧАСТЬ II ПРОЕКТ «КАНА»

Глава 12

Три недели спустя. Париж

Мария Бенарьяк сидела в прокуренном кафе на рю Кастильоне и неторопливо пила кофе. Взглянув на часы над барной стойкой, возле которой полноватого вида хозяин заведения пытался уболтать какую-то стареющую блондинку, она убедилась, что уже почти два пополудни. Мария давно, уже почти три часа, вела наблюдение за клиникой по ту сторону залитой дождем улицы, силясь понять, зачем доктор Картер арендовал там небольшое хирургическое отделение.

Со времени поездки Картера на Сардинию три недели назад Мария не спускала с него глаз, несмотря на приказ брата Бернарда. Последний ее просто взбесил: когда она в очередной раз связалась с Поборником Второго императива, чтобы поинтересоваться его планами в отношении ученого, ей было весьма недвусмысленно приказано держаться от него подальше. А когда она спросила почему, он лишь посоветовал ей не поддаваться своей навязчивой идее.

Навязчивая идея? Да ничего подобного! Просто она озабочена сложившимся положением, которое больше никого не волнует, потому что, видите ли, Бернарду Триру нет до него дела. Но ее роль в организации заключается в том, чтобы осуществлять праведные убийства. К этому ее и готовили. Стало быть, раз этого ученого сочли кандидатом на смерть в Стокгольме, то каковы основания не считать его таковым теперь? Что изменилось?

Да и кто такой этот брат Бернард, чтобы ей указывать, от кого следует держаться подальше и от кого не следует? А каким тоном он ей напомнил, что она всего лишь «оперативник»? Да одного этого тона достаточно, чтобы вывести ее из себя и толкнуть на самостоятельные действия! Как будто она и не член братства! Как будто она просто наемник, которому можно приказывать всё, что заблагорассудится. Она сделала глубокий вздох, пытаясь успокоиться. Ну ничего. Как только ей удастся собрать данные, подтверждающие ее подозрения, святой отец и брат Бернард будут вынуждены прислушаться к ее словам.

Следить за доктором Картером было легко. Вся охрана сводилась лишь к патрульной машине, которая по временам проезжала мимо его дома и сопровождала его на работу и с работы. Но вне Соединенных Штатов он был сам по себе, если не считать Джека Николса, который иногда появлялся вместе с ним. Она уже съездила с доктором Картером в Турин и во Франкфурт, и вот теперь оказалась в Париже.

— Encore un cafe?[34] — толстяк — хозяин бара вдруг оказался рядом. В руке он держал кофейник. Она подняла глаза и увидела, что он плотоядно пялится на нее. Плотское желание так и сверкало в его маленьких, как бусинки, глазках — это напомнило ей о Слае Фонтане. И разбудило старые воспоминания — а еще панику, мертвыми тисками сжавшую сердце. Она мгновенно пожалела, что не пришла сюда, переодетая мужчиной, и ответила на вопрос самым холодным тоном:

— Non, merci.[35]

Что-то в ее облике, видимо, отпугнуло хозяина: он перестал пялиться и ухмыляться, неуверенно, почти нервно помотал головой и удалился.

На той стороне улицы остановилась большая черная машина. Водитель вышел и открыл заднюю дверцу. Мария сначала не обратила на это внимания, все еще во власти пережитого. Но потом заметила, что дверь клиники приоткрывается и на улицу, под дождь, выходит доктор Картер. В руках у него зонтик и какой-то конверт. Мария тут же вспомнила, что когда он встречался с тем человеком — возле клиники в Турине, — тот тоже держал в руках конверт. И так и ушел с этим конвертом, зажав его в руке. Что это? Плата за что-то? Если да, то за что?

Мария со стулом придвинулась вперед и прилипла к окну. Доктор Картер подошел к машине, наклонился и вытянул руку с зонтом вперед, словно намеревался помочь пассажиру выйти и укрыть его от дождя. Когда он снова выпрямился и отступил от машины, Мария и в самом деле увидела маленькую пожилую женщину, опиравшуюся на его руку. Они пошли обратно к клинике. Старушка двигалась так, будто ходьба причиняла ей острую боль. Мария ощутила, как что-то сжалось у нее в груди, и поняла, что ее подозрения полностью оправдываются. Подняв свой «олимпус», она посмотрела сквозь объектив, внимательно изучая руки женщины.

Щелк-уиррр. Щелк-уиррр. Щелк-уиррр.

Три снимка. Автоматическая перемотка в кафе почти не слышна.

Да, думала она. Все как с тем человеком в Турине — руки замотаны толстым слоем бинтов.

Том предложил старушке кофе, прежде чем провести ее в маленькую операционную, которую снял на время у местного врача, приятеля Жан-Люка. Помещение было на удивление похожим на те маленькие белые операционные, которые он снимал в нескольких других городах Европы, где побывал за последние три недели. Раковина для умывания, обитая кожей кушетка, стул с жесткой спинкой, медицинский шкафчик и белый стальной столик — вот и все убранство. В этой операционной, в дальнем ее конце, мини-лаборатория.

В глубине души он прекрасно осознавал, что то, чем он сейчас занимается, выходит за рамки науки. В основе проекта «Кана» научного содержалось крайне мало. Только дикая, необузданная дерзость. Абсурд. Но ему и нужно было в общем-то чудо. А как сказала Джасмин по поводу паломничества в Лурд, надо идти туда, где чудеса происходят.

Он усадил Мишель Пикар на кушетку.

— Давно у вас начали появляться эти раны? — спросил он на своем хромающем французском, разматывая бинты.

— Уже семь лет. В первый раз они появились, когда мне было шестьдесят пять. Когда умер мой муж.

— И они все время открыты и кровоточат?

— Нет, только с пятницы до воскресенья. И в понедельник заживают. Потом вообще исчезают: со вторника по вторую половину дня пятницы их нет.

Том кивнул. Картина была типичной. Подобное он уже видел. Но это его ни разочаровывало, ни вдохновляло. Он просто еще раз убедился в том, что плывет совершенно не исследованными морями, и был намерен сдерживать свой природный скептицизм и исследовать факты. Он осторожно снял последний слой марли с запястий старушки. Следы явственно были видны и на ладонях, и на тыльной стороне. И, как обычно, только выступившая кровь, следы же инфекции или воспаления отсутствовали. Но раны были глубже и больше, чем все виденные им раньше.

Теперь ноги. Сняв повязки, он обнаружил тут такие же раны — открытые и сочащиеся свежей кровью. То же самое — и с раной на боку. Его даже передернуло, когда он смотрел на все это.

— Очень больно?

Маленькие глазки старушки улыбались.

— Это и хорошо. Боль меня утешает.