Код мессии

Он все еще пытался разобраться с возможными последствиями подобного союза, когда заметил своего слугу, который махал ему рукой из арочного проема задней двери дома. Изекьель махнул ему в ответ, давая знать, что заметил сигнал, и высокий стройный Давид пошел ему навстречу по ухоженному, точно маникюрными ножницами выстриженному газону. В руке он что-то держал, и Изекьелю пришлось напрячь зрение, чтобы увидеть, что это телефонная трубка.

— Кто это, Давид?

— Она назвалась Немезидой.

Он взял трубку и вздохнул. Конечно, разговор будет в цифровом формате и закодированный. И все же он не поощрял подобные звонки напрямую, особенно домой. Приложив трубку к уху, он произнес в микрофон:

— Да, Немезида, что случилось?

Голос ее звучал, как у кающейся грешницы.

— Святой отец, я просто должна была позвонить вам. Вы не связывались со мной с самого Стокгольма. А мне нужно было объяснить вам, почему произошла такая ошибка. И сказать, что она никогда больше не повторится и что я хочу ее исправить.

— Тебе следует поговорить с братом Бернардом, а не со мной. Если ты желаешь что-то объяснить или перед кем-то извиниться, решай это с ним.

— Но, святой отец, мне нужно знать, простили ли вы меня за Стокгольм.

Он в раздражении покачал головой. Мария всегда была вот такая, с тех самых пор, когда он нашел ее двадцать лет назад. Всегда в ней одновременно присутствовал слабый ребенок, вымаливающий немножко родительской любви, и самый безжалостный оперативник, каких когда-либо выпускал их тренировочный лагерь. Он не винил ее за Стокгольм. За что, собственно?.. Это была ее первая и единственная ошибка.

— Немезида, забудь про Стокгольм. Что случилось, то случилось, а теперь надо двигаться дальше.

— Значит, вы меня прощаете?

Он слышал в ее голосе волнение и неуверенность и даже позволил себе чуть улыбнуться, вспомнив, какой она была в том корсиканском приюте — подавленная, почти уничтоженная, отчаянно пытавшаяся найти хоть какую-то зацепку в жизни, приткнуться к кому-нибудь. У него тогда даже возникло искушение считать ее тем самым ребенком, которого его жена так и не смогла ему подарить. Даже сейчас он должен был сам себе признаться, что питает к ней самые теплые чувства.

— Да, Мария, да, дитя мое. Я прощаю тебя. А что?..

— Значит, я могу теперь закончить дело с этим ученым?

Он колебался.

— Подожди, у тебя ведь другое задание. Манхэттен…

— Это уже исполнено. Я успешно осуществила убийство на Манхэттене. И заслуживаю, чтоб мне дали еще один шанс с доктором Картером.

Изекьель очень осторожно подбирал нужные слова, он знал, насколько страстно Мария выполняет свои обязанности.

— Немезида, не ты решаешь, от кого следует очистить мир. Ты прекрасный оперативный сотрудник, но, как я уже говорил, твоя роль заключается в осуществлении убийств, на которые тебя направляет брат Бернард.

— Но…

— Немезида! — голос его теперь звучал жестко. Он и сам еще не решил, как поступить с доктором Картером. — Если будет решено, что его следует убрать, тебе сообщат об этом; при условии, естественно, что для осуществления этой акции брат Бернард выберет именно тебя.

— Что вы хотите сказать, святой отец? Что-то изменилось? Если два месяца назад было решено убить доктора Картера, конечно же, это решение остается в силе. А если не я закончу начатое, то кто? Гоморра?

— Немезида, выслушай меня! — он потерял терпение, и язва желудка снова дала о себе знать. Обычно он не возражал, чтобы Мария работала без строгого контроля. Это давало ей более значительную мотивацию, и даже ее почти параноидальная привычка оставлять записки на месте совершенных ею чрезвычайно изощренных убийств не причиняла братству никакого вреда. Но Бернард, вероятно, прав: видимо, ей была предоставлена слишком большая свобода. — Немезида, ты обязана подчиняться Поборнику Второго императива, а не мне. И помни: это тебе отдают приказания, а не ты их кому-то отдаешь! Это тебе понятно?

— Да, но…

— Это тебе понятно? — повторил Изекьель с большим нажимом.

— Да, святой отец, — голос ее звучал подавленно, но холодно.

— Вот и отлично! — и он оборвал связь. С братом Бернардом придется поговорить завтра же, рассказать ему об этой беседе. Необходимо, чтобы Поборник Второго императива заставил Марию прекратить думать о своей неудаче в Стокгольме, пока это не начало отражаться на других ее заданиях.

Он пошел к дому, глядя на заходящее солнце. Продолжая думать о Марии и докторе Картере, он достал еще одну таблетку. Слишком он стар для всего этого. Девяносто шесть лет! Правильно ли, что спасение человечества должно лежать на его дряхлых плечах?

Другие на склоне лет предпочли бы более спокойную жизнь.

Или смерть.

Он устало пожал плечами и на какой-то момент пожелал приблизить смерть и покой, который она сулит. Но, ступив на терракотовые плиты, которыми был вымощен задний двор возле дома, ощутил вдруг, что на его сознание опять обрушивается все та же кошмарная мысль, вновь разжигая огонь в его сердце. Да, он хорошо знал, что ему не дано умереть в мире и покое. Не дано, пока не осуществится предсказание. Пока не найден новый мессия, пока он не помазан, не освящен Священным огнем.