Страница 15 из 135
Глава 3
Тот же день. Лондон
— Я — Немезида.[9] И пусть мой меч справедливости пребудет остер…
Лезвие бритвы с шелестящим шорохом прошлось по черепу.
— И пусть моя броня праведности пребудет неуязвимой…
Шорох.
— И пусть мой щит веры пребудет крепок.
Опасная бритва скользила по колючей щетине, снимая белую мыльную пену и оставляя за собой полоску гладкой кожи, совершенно лишенной волос. При каждом новом взмахе бритвы Мария Бенарьяк произносила одну строку из своей трехстрочной мантры.
— Я — Немезида. И пусть мой меч справедливости пребудет остер, — повторила она, продолжая свой обычный ритуал.
Когда кожа на голове была вся выбрита и стала гладкой, она протерла запотевшее зеркало ванной, чтобы полюбоваться на свою работу. Из зеркала на нее строго и пристально смотрели ее собственные глаза — один голубой, другой карий. Глаза были единственным, что пластическая операция оказалась не в силах изменить. Чуть повернув голову, она увидела маленькие, десятилетней давности шрамы за ушами — с момента их появления ее когда-то прекрасное — слишком прекрасное! — лицо стало не таким красивым, не таким заметным.
Мария положила бритву на раковину, рядом с тюбиками театрального грима. Ее пальцы на секунду задержались на лезвии, борясь с искушением. Но, глянув вниз, на свежие шрамы, пересекавшие ее правое бедро, она решила пока с этим подождать.
Развернувшись, она, по-прежнему совершенно голая, вышла из маленькой ванной и оказалась в большой комнате — единственной комнате ее квартиры, где хранилось все, чем она владела. Наслаждаясь ощущением прохлады, исходящей от полированного деревянного пола под ногами, она выглянула в огромное, шести футов в ширину, окно. В сотне футов внизу текла Темза, серая и холодная. Она прошла в дальний угол огромной комнаты — дом был перестроен из бывшего склада — и остановилась под гимнастическими кольцами, свисавшими с открытых балок высоко вверху.
Подпрыгнув, она ухватилась сильными пальцами за кольца. Тренированные руки напряглись, принимая на себя вес тела, поднимая его все выше от пола, пока поясница не оказалась вровень с ладонями. Локтевые суставы словно защелкнулись, и руки замерли в таком положении. Она вытянула ноги перед собой, чтобы они образовали четкий прямой угол с обнаженным напрягшимся животом.
— Раз… два… три… — считала она, упершись взглядом в одну точку на стене напротив. Она ни на секунду не останавливалась передохнуть, продолжая свои упражнения. — Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…
При каждом счете единственными видимыми следами ее усилий были маленькие струйки пота, стекавшие по ее скульптурной спине, и почти незаметное подрагивание рук.
— …Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят.
В конце она позволила себе победоносно улыбнуться, выпустив кольца. Подтянув ноги для соскока, она кошкой приземлилась на полированный пол. И, почти не задерживаясь, проследовала к высокому, в полный рост, зеркалу, чтобы обозреть в нем свое обнаженное тело.
Она тщательно изучала собственное отражение — высокая фигура, гладко выбритая голова, необычно широкие плечи, мощные руки, тонкая талия, мальчишеские бедра и длинные стройные ноги. В ее взгляде не было никакого тщеславия — только оценивающая объективность, словно она проверяла состояние ценного инструмента или оружия. Нынешняя утренняя проверка ничем не отличалась от обычных, проводимых ежедневно, и сегодня, как и в большинстве случаев, она была вполне удовлетворена увиденным. В тридцать пять лет на ее теле не было ни единой унции жира, а мышцы оставались такими же сильными. Единственными недостатками на этом теле были шрамы: почти незаметные за ушами, крестообразный шрам на правом локте, крестообразные на правом бедре — эти раны она наносила себе сама, и еще два, формой напоминающие якорь, под каждым соском — на месте ее некогда полных грудей, которые были удалены, а оставшиеся небольшие, как у гермафродита, возвышения уже не затрудняли движений и не привлекали ненужных взглядов.
Закончив осмотр тела, Мария Бенарьяк повернулась и обозрела свое жилище. Огромная комната на верхнем этаже старого складского здания была возвратом к концу 80-х, когда молодые профессионалы из Сити наперебой покупали квартиры в перестроенных зданиях в некогда немодном Ист-Энде, потому что те были дешевы и находились недалеко от работы. Однако эта квартира была чем угодно, только не гнездышком яппи. Любой дизайнер, специалист по интерьеру мог бы назвать ее стиль минималистским, однако термин «скудный» подходил сюда гораздо больше.
Она подошла к панели с четырьмя выключателями возле окна.
Щелк-щелк. Первая голая стоваттная электролампа освещения, свисавшая прямо с потолка, погасла, затем зажглась снова.
Щелк-щелк. То же произошло со второй.
Потом с третьей, с четвертой.
Убедившись, что все в рабочем состоянии, она перешла к следующему этапу своего ежедневного ритуала. Обходя комнату по периметру, она последовательно включила все шесть направленных ламп локального освещения, расположенных в стратегически значимых точках. Выйдя на середину, тщательно проверила углы, под которыми исходили лучи света. Изменив положение двух ламп, убедилась, что в комнате нет ни одной тени, она равномерно освещена, а все вещи лежат на своих местах.
Подойдя к односпальной кровати в углу напротив гимнастических снарядов, она поправила висевшее над нею на стене распятие и опустилась перед ним на колени. Деревянное распятие, подаренное ей святым отцом после того, как он забрал ее из сиротского приюта на Корсике, было единственным украшением на девственно-белых стенах.
Потом ее взгляд переместился на книжный шкаф. В нем была всего одна книга, Библия — она стояла на верхней полке. На второй полке находились шесть стеллажей-подставок для магнитофонных кассет и «уокмен» «Сони». Пять подставок имели этикетки с названиями языков, на шестом же значилось: «Голосовые упражнения». На нижней полке располагался внушительный набор справочных материалов на компакт-дисках. Все было на своих местах.