Страница 55 из 76
— Слабый. Говорит тяжело, дыхание неглубокое. Но голова работает, глаза ясные. Он не тот человек, которого болезнь делает мягче. Скорее наоборот.
— Злится?
— Он Великий Князь. Он лежит на лавке в деревенской лечебнице, прошитый суровой ниткой, пьёт бульон из рук церковного сотника и обязан жизнью человеку, которого пытался уничтожить. Как думаешь — злится?
Я ухмыльнулся. Узнаю князя.
— Он хочет говорить со мной?
— Потребовал. Лично, без свидетелей. Мы с Ермоловым будем за дверью.
Оболенский помолчал и добавил тише, глядя не на меня, а на дорогу перед крыльцом:
— Веверин. Он не привык быть обязанным. Никому и никогда. Последний человек, которому он был обязан, отравил его жену и сына.
Я посмотрел на Оболенского. Ревизор сидел рядом, и его каменное лицо было таким же непроницаемым, как всегда, но трещина, которую я заметил ночью, стала шире. Именно поэтому он предупреждал меня по собственной воле, чтобы я не напоролся на Княжескую гордыню.
— Спасибо, — сказал я.
Оболенский чуть повернул голову. Посмотрел на меня, кивнул и встал.
— Он ждёт, — сказал ревизор и пошёл к лечебнице.
Я поднялся со ступеньки и пошёл следом. Мигрень стукнула в затылок последний раз и отступила — то ли отвар Панкрата подействовал, то ли тело поняло, что сейчас болеть нельзя.
У двери в палату стоял Ермолов. Увидел меня — посторонился молча, опустив глаза.
Мир менялся. Тихо, медленно, со скрипом, — но менялся.
Я взялся за ручку двери. Постоял секунду. Потом толкнул и вошёл.
Князь лежал в тесной палате с одним окном, через которое падал косой столб света.
Всеволод выглядел так, будто из него вытащили не осколок, а половину жизни. Серое лицо на белой холстине, запавшие щёки, пересохшие губы. Дышал он мелко и часто. На шее, под подбородком, билась тонкая жилка.
Взгляд не изменился. Он был всё такой же тяжёлый и давящий. Взгляд человека, который привык, что мир прогибается под ним. Болезнь не тронула в них ничего. Только добавила злости.
Я закрыл дверь, прошёл через палату и сел на табурет у изголовья.
Всеволод проследил за мной взглядом. Молчал. Я тоже молчал.
Князь заговорил первым.
— Вытащил, значит. И приковал к койке в этой дыре.
— Могу разрезать обратно, — сказал я. — Если не нравится.
Его глаза сузились. На секунду мне показалось, что он сейчас рявкнет. Но не рявкнул. Может потому что помнил мои слова про свежую жилу, которая лопнет от резкого вздоха. А может — просто не хватило сил.
— Ловко, — сказал он вместо крика. — Ловко ты это устроил, повар. Сначала спасаешь, потом привязываешь к лавке и диктуешь условия. Красивая ловушка.
— Это не ловушка, а медицина. У вас внутри свежая жила, которой шесть часов от роду. Один резкий поворот — и она лопнет. Лежите спокойно, ешьте бульон, пейте крапиву и не геройствуйте. Через пять дней можно будет сесть.
— Пять дней, — Всеволод процедил это так, будто я предложил ему пять лет в темнице. — Пять дней я буду лежать в деревенской дыре, пить отвар из крапивы и слушать, как за стеной бывший пьяница гонит зелья из самогонного куба.
— Лечебные зелья. Одно из них вам ночью жизнь спасло.
— Но из самогонного куба же!
— Из куба, который я переделал. Разница есть.
Всеволод стиснул край одеяла. Хотел сказать что-то резкое, но прикусил язык — буквально, я заметил, как дёрнулась его челюсть. Он понимал, что спорить со мной сейчас — всё равно что спорить с лекарем, который держит твою жизнь в руках. Можно рычать сколько угодно, но ложку с отваром всё равно придётся выпить.
— Зачем приехал? — спросил он после паузы. Голос стал тише, и я услышал в нём настоящий вопрос. Он точно грыз его с момента пробуждения. — Оболенский говорит — сорвался среди ночи с Ермоловым. Зачем?
— А вы как думаете?
— Я спрашиваю, а не думаю.
Я посмотрел на его серое усталое лицо, на тёмные круги под глазами и глаза, которые требовали ответа. Можно было соврать. Сказать — по доброте душевной, из милосердия, из уважения к державе. Красивые слова, которые приятно слышать и которым никто не верит.
Да только врать я не намерен. Эта княжеская зараза мне столько крови выпила, что молчать я не стану.
— Потому что если бы вы умерли, — сказал я, — на Севере началась бы гражданская война. Всё что я строил сгорело бы в этой войне. Я приехал не вас спасать, а свою работу.
Всеволод молчал. Его взгляд стал острее, внимательнее. Он услышал правду и пытался понять, что с ней делать.
— Ради ярмарки, — сказал он. — Ты меня с того света достал ради ярмарки.
— Ради стабильности. Вы — скверный управленец, Ваша Светлость. Но вы — стабильность. Хаос хуже любого тирана.
Слово «скверный» повисло между нами.
— Скверный, — повторил Всеволод. — Ты это мне в лицо говоришь прямо в палате.
— А когда ещё? Когда вы встанете и снова начнёте ломать всё, до чего дотянетесь?
За стеной булькал Анисимов куб. За окном чирикали воробьи. Нормальные утренние звуки деревни, которая жила своей жизнью и не знала, что в маленькой палате лечебницы повар разговаривает с Великим Князем так, как с ним не разговаривал никто.
Всеволод смотрел в потолок. Я ждал.
— Продолжай, — сказал он, и в этом слове был вызов. Мол, давай, повар. Скажи мне ещё что-нибудь дерзкое, пока я лежу и не могу тебе ответить как следует.
Я подался вперёд на табурете.
— Вы считаете, что держите Север. Что ваш Тайный Приказ видит всё, гвардия контролирует всё, а бояре сидят тихо, потому что боятся. Так?
— Так, — Всеволод смотрел на меня не мигая.
— Тогда объясните мне одну вещь, Ваша Светлость. Морозовы с Боровичами сговорились и пошли Соколовых резать. Натуральная война родов на вашей земле. Я там был. Зелья варил, Ярослава с того света тянул, людей кормил своими пайками, чтобы они могли воевать. Если бы не мои «Железные Запасы» — Соколовых бы стёрли. Где был ваш хвалёный контроль? Где гвардия?
Всеволод стиснул челюсть. Желваки пошли ходуном под серой кожей.
— Морозовых я раздавил, — процедил он.
— После. Когда кровь уже пролилась, люди уже погибли, а лояльный вам род едва выстоял. Вы тушите пожары, которые сами запускаете, потому что бояре давно плюют на ваши ежовые рукавицы, как только вы отворачиваетесь.
— Ты не знаешь…