Страница 47 из 76
— Потому что если он умрёт — всему конец, — Оболенский сказал это без жалости к себе, без драмы. — Я строил Тайный Приказ под него. Без него Приказ разорвут на куски, а меня повесят первым. Но дело даже не в этом.
Он замолчал. Я ждал.
— Дело в том, что я помогал ему тебя ломать, а теперь ты едешь среди ночи спасать ему жизнь. Я хочу видеть, как ты это сделаешь, чтобы потом, когда он проснётся, я мог сказать ему — вот этот человек, которого ты хотел уничтожить, вытащил тебя с того света. Подумай об этом, государь.
Я смотрел на Оболенского и видел в нём человека, который устал делать грязную работу и искал выход.
— Садись на коня, — сказал я. — Поехали.
Ночная дорога приняла нас, и копыта загрохотали по тракту, унося четверых всадников в темноту.
* * *
Мы скакали молча. Мой конь шёл ровным галопом, и ночной лес мелькал по сторонам чёрной стеной, в которой иногда вспыхивали жёлтые точки — волчьи или лисьи глаза, провожающие всадников.
Матвей скакал рядом, прижимая к боку сумку с инструментами. Рядом Оболенский. Ермолов — впереди, указывая дорогу. Ещё двое гвардейцев замыкали.
Я не думал о задаче.
Осколок в теле — это инородный предмет в продукте. Как кость в рыбном филе или хрящ в мясной вырезке. Я вытаскивал такое тысячи раз — пинцетом, на ощупь, по миллиметру, чувствуя кончиками пальцев, где заканчивается кость и начинается мякоть.
Только мякоть здесь живая. Она дышит, пульсирует, кровоточит. Одно неверное движение — и она умрёт.
Я тряхнул головой и отбросил эту мысль. Нельзя думать о последствиях во время работы. Шеф-повар, который думает «а что если я испорчу блюдо», — уже испортил. Думать нужно о процессе.
Лес расступился, и впереди замерцали огоньки Бобровки.
Лечебница пахла кровью, спиртом и хвоей.
Серый от усталости Панкрат встретил нас на крыльце с засученными рукавами и тёмными пятнами на фартуке. Он увидел меня и с облегчением выдохнул.
— Жив? — спросил я на ходу.
— Пока жив. Я дал ему ещё одну дозу вытяжки, чтобы не проснулся раньше времени.
— Правильно. Если дёрнется на столе — конец.
Я вошёл внутрь, скинул плащ и засучил рукава. Марго подала таз с горячей водой. Я вымыл руки до локтей, как мыл перед каждой серьёзной работой. Обработал их настойкой. Мишка стоял в углу с чистыми холстами в руках, и его большие серьёзные глаза следили за каждым моим движением.
— Матвей, — я кивнул на таз. — Мой руки. Марго, лампы ближе. Все четыре.
Оболенский, Ермолов, страхуйте. Нельзя чтобы он дёргался.
Оболенский молча занял место у левого края. Ермолов — у правого. Два солдата, привыкших выполнять приказы, нашли себе привычную роль. Держать — это они умели.
Свет сомкнулся над столом. Князь лежал без сознания, и его дыхание было таким тихим, что я слышал его, только наклонившись к самому лицу. Серая кожа, покрытая испариной. Старый рубец на боку, раскрытый разрезом Панкрата, темнел в ламповом свете.
Я склонился над раной и посмотрел. Глазами увидел то же, что видел Панкрат, — чёрный край железа в глубине рассечённых мышц, и жилу рядом.
Закрыл веки и активировал сканирование.
Энергия хлынула из меня, как вода из опрокинутого ведра. Система развернула анализ, и перед внутренним взором побежали строки.
Инородный объект: железо, окисленное. Три зазубрины: вверх, вправо, влево.
Окружающая ткань: хрящевой нарост. Плотность — 94%. Минерализация фактически костная. Свежий разрыв капсулы — 40% периметра.
«Внешняя стенка кровеносного сосуда порвана.»
«Целостность внутренней стенки — критическая. Критическое истончение на участке в три миллиметра. Прогноз при текущей нагрузке: разрыв в течение двух-четырёх часов.»
Плёнка тоньше рыбьей кожи — последняя преграда, что стояла между куском ржавого железа и смертью Великого Князя.
Я держал сканирование ещё три удара сердца, запоминая каждую зазубрину, угол упора, толщину хрящевого нароста со всех сторон. Потом отпустил.
Мир качнулся и я вцепился в край стола, чтобы не сесть на пол. В глазах потемнело, рот пересох. Сканирование живой плоти жрало энергии втрое больше, чем анализ продуктов, и Система брала своё щедро.
Панкрат смотрел на меня из-за стола.
— Что ты сейчас сделал? — спросил он тихо.
— Посмотрел внутрь, — я выпрямился. — И то, что увидел гораздо хуже, чем вы думали. Железо уже прорвало верхний слой жилы. Стенка держится на внутренней плёнке и она истончена до предела.
Тишина. Только булькал Анисимов аппарат в углу. Мишка прижал к груди холсты.
— Если я потяну осколок — зазубрины порвут плёнку и он истечёт кровью за полминуты, — продолжил я. — Если не потяну — плёнка лопнет сама через несколько часов. Может раньше, если давление начнёт скакать.
— Значит что? — спросил Панкрат со спокойствием. Сотник Владычного полка привык ко всему, потому даже не удивился плохим новостям.
Оболенский стоял у стола и молчал. Ермолов тоже молчал, но слишком напряжённо. Он держал Князя за плечо, и его побелевшие пальцы вдавливались в ткань рубахи.
Я посмотрел на свои руки. Они ещё подрагивали от потраченной энергии, но через минуту перестанут.
— Значит, мне нужно сначала укрепить стенку жилы, — сказал я. — Потом размягчить хрящ вокруг осколка, чтобы зазубрины вышли свободно. Потом тянуть — медленно, по миллиметру. Если хоть один этап пойдёт не так — мы его потеряем.
Я развернул скрутку на соседнем столе. Ножи и пинцеты легли на чистый холст. Рядом поставил алхимические склянки.
— Оболенский, — я не повернулся. — Держи его ровно. Если дёрнется — прижимай к столу, но плавно. Никаких рывков.
— Понял, — тихий ровный голос за спиной.
— Ермолов — то же самое с другой стороны. Матвей — встань слева от меня, будешь держать рану открытой и помогать. Марго — справа, подаёшь то, что попрошу. Панкрат — следи за его дыханием. Если начнёт просыпаться — ещё дозу вытяжки.
— Погоди, повар, ты хоть раз что-то подобное делал⁈ — вдруг булькнул Ермолов.
Я посмотрел на него как на полоумного.
— Нет, конечно, твою мать, — меня это начало злить. — Если в меня не веришь — на, сам делай или заткнись.
Оболенский ожёг гвардейца взглядом и тот благоразумно заткнулся.
Каждый занял своё место. Шесть человек вокруг стола, и тишина такая, что было слышно, как в углу капает конденсат из Анисимова змеевика.
— Ну, отец Панкрат, молись, — выдохнул я, прикидывая в голове что делать. — Без помощи мы его не вытянем.