Страница 38 из 76
— Всё.
— Томил на еловых лапах, — повторил Лоран. — Я нигде не встречал этой техники. Ни в Западной Короне, ни на Юге, ни на Востоке. Ты положил мясо на хвою, и хвоя вошла в мясо, и мясо стало лесом.
Он помолчал.
— Кто тебя этому научил?
Матвей посмотрел через помост. Туда, где у ограждения стоял рыжий повар со скрещенными руками.
— Мой наставник, — сказал он.
Судьи молчали долго.
Феофан сидел, сложив руки перед собой, и смотрел на две доски. Демидов крутил в пальцах кусок ржаного хлеба, на котором ещё блестели остатки костного мозга. Лоран откинулся в кресле и расправлял манжеты — привычным жестом, который помогал ему думать.
Наталья стояла рядом с рупором и не торопила. Она научилась за эти дни чувствовать моменты, когда нужно молчать.
Трибуны нетерпеливо обсуждали блюда.
Феофан заговорил первым.
— Два зверя на двух досках, — сказал он, и арена утихла. — Кабан и олень. Огонь и тишина. Я ел оба блюда и вот что скажу. Кабан маэстро Морозова — это молитва забойщика, от которой на глаза наворачиваются слёзы, потому что ты чувствуешь — в этом мясе нет ни капли презрения к зверю, который отдал жизнь. Каждая жилка, каждый хрящ обрели голос и запели.
Он помолчал. Трибуны ждали.
— Олень мастера Матвея — другая молитва. Я положил кусок в рот и оказался в настоящем лесу, где пахнет хвоей после дождя и под ногами пружинит мох. Я думал, что меня уже ничем не удивишь. Ошибался.
Он посмотрел на Демидова.
Купец бросил хлебную корку на стол и развёл руками.
— Что тут скажешь, — Демидов покачал головой. — Кабан — это сила. Такую силу я последний раз ел на военном привале двадцать лет назад, когда старый повар зажарил нам вепря на углях. Только у того повара не было соуса из обрезков, а у этого здоровяка есть. Соус, кстати, божественный.
Он повернулся к доске Матвея.
— Но олень. Олень — это другое. Я не могу объяснить. Сила кабана понятна — она бьёт, и ты падаешь. А олень словно в тебе растворяется. Я до сих пор чувствую этот вкус, хотя съел кусок пять минут назад. Он не уходит.
Наталья повернулась к Лорану.
— Мсье Лоран?
Заморский купец сидел, сцепив пальцы. Он молчал так долго, что трибуны зашевелились.
— Мясо, — начал он, — мясо подают везде. При дворах, в тавернах, на кораблях, в полевых лагерях. Мясо бывает разным — великолепным, хорошим, скверным, отвратительным. Но оно всегда остаётся мясом. Куском зверя, приготовленным огнём. Сегодня я попробовал две вещи, которые перестали быть просто мясом.
Он встал.
— Кабан маэстро Морозова — это древний, мощный эпос, от которого хочется бить кулаком по столу и петь боевые песни. Я склоняю голову перед этим мастером, потому что его уважение к зверю настоящая вера.
Захар стоял, скрестив руки, и не шевелился.
— Олень мастера Матвея, — продолжил Лоран, — это не эпос. Это… — он подбирал слово, и Матвей видел, как двигаются его губы, перебирая и отбрасывая слова. — Это алхимия. Парень взял дешёвую жёсткую лопатку, положил её на еловые ветки, закрыл горшок и сотворил то, чего не знает ни один двор от Запада до Востока. Техника, которой нет в книгах. Вкус, которого нет в памяти. Я не встречал этого никогда.
Он обвёл арену взглядом.
— Оба мастера достойны победы. Но судья обязан выбрать. Я выбираю.
Тишина. Люди не дышали.
— Победа присуждается мастеру Матвею, — сказал Лоран. — Потому что мастерство Морозова можно встретить — редко, но можно. Алхимию Матвея — нельзя. То, что он сделал с мясом, не существовало до сегодняшнего дня.
Секунда тишины.
Арена взорвалась.
Тимка перемахнул через ограждение и влетел на помост.
— Матвей! — заорал он так, что рупор Натальи показался шёпотом. — Ма-а-атвей!!!
За ним повалили остальные. Макар перелез молча, Гришка пролез под перилами — ему не нужно было перелезать, он просто проскользнул, как мышонок. Тимка добежал первым, налетел на Матвея и повис у него на шее. Матвей пошатнулся — Тимка был лёгким, но врезался с разгону.
— Ты их сделал! — орал Тимка. — Ты сделал этого медведя!
— Слезь с меня, — сказал Матвей.
— Не слезу! Ты победил!
— Слезь, Тимка. Я упаду.
Гришка подбежал и обхватил Матвея за ногу. Макар стоял рядом и хлопал его по плечу.
Трибуны ревели, топали, хлопали. Наталья что-то кричала в рупор, но Матвей уже не разбирал слов — звук слился в сплошной гул.
Захар шёл к нему через помост.
Тимка заткнулся и отступил. Гришка отцепился от ноги. Даже трибуны чуть притихли, потому что огромный мясник, который шёл через помост, выглядел так, что дорогу ему уступили бы и без просьбы.
Захар остановился в шаге. Посмотрел на Матвея сверху вниз — как смотрел в начале этапа, когда считал его мальчишкой с модными медальончиками. Только глаза у него сейчас были другими.
Он протянул руку.
Матвей крепко, молча, пожал её, глядя Захару в глаза. Рука мясника сомкнулась на его ладони и сжала.
Захар кивнул и отпустил. Развернулся и пошёл к своему столу.
Наталья подняла рупор.
— Гости! Счёт турнира — два-один! Слободка ведёт! Остался один этап — Корень Земли! Александр Веверин против Анны Мстиславовны! Финал!
Арена взревела снова, но Матвей уже не слушал. Он искал глазами одного человека — того единственного, ради которого стоял над горшком и ловил секунду между совершенством и горечью.
Сашка стоял у ограждения, чуть в стороне от общей толпы. Прислонился плечом к деревянному столбу и просто смотрел на Матвея. А потом улыбнулся и кивнул.
Матвей чуть склонил голову в ответ.
Ему не нужен был рёв трибун, похвала судей и даже рукопожатие Захара.
Ему нужен был этот кивок. Один кивок от человека, который вытащил его с самого дна, где он чуть не умер, и дал причину жить.
Матвей улыбнулся. Впервые за весь этап.
Счёт два-один. Впереди — финал. Сашка против Анны, и от этого боя зависит всё.
Но это уже не его война. Свою он отвоевал.