Страница 28 из 76
Она раздавила чеснок плоскостью ножа — четыре зубчика, одним ударом. Мелко порубила, ссыпала в сметану. Добавила рубленый укроп, щепотку соли, ложку горчицы. Перемешала. Попробовала. Чеснок бил по языку, горчица жгла, укроп давал свежесть, а сметана связывала всё в густой острый крем.
Хорошо, но не идеально.
Анна посмотрела на Сашкины склянки с тёмным содержимым. Одна — дымное масло, она уже знала этот запах с арены. Вторая — что-то незнакомое, густое, почти чёрное.
— Что во второй? — спросила она.
— Грибная пыль, — Сашка обернулся. — Сушёные лесные грибы, перетёртые в порошок. Даёт ту самую глубину, про которую Тимка на арене говорил. Пятый вкус.
— Дай.
Сашка протянул склянку. Анна открыла, понюхала, зачерпнула щепотку и добавила в соус. Перемешала. Попробовала.
«Ох.»
— Ну как? — спросил Сашка, не оборачиваясь.
Анна промолчала и убрала склянку на свою сторону стола. Сашка заметил и усмехнулся, но ничего не сказал.
«Я не скажу ему, что это гениально. Не дождётся.»
Заготовки были готовы. Гора тонкой морковной соломки. Гора репы. Миска с крупными луковыми кольцами. Горшок квашеной капусты. Крынка с соусом, от которого Анна уже трижды зачерпнула попробовать и каждый раз злилась, что хочется ещё. Стопка тёплых лепёшек, которые Сашка разогревал на краю листа. Гора нарубленной, прожаренной до хруста свиной грудинки, от которой шёл такой запах, что у монаха возле сундука дрожали ноздри.
Ярмарка уже кипела. Очередь начала собираться ещё до гонга — десять человек, двадцать, тридцать.
— Готова? — спросил Сашка.
Анна посмотрела на свои ножи, на ровные горки овощей, на крынку с соусом. Потом на толпу, которая росла с каждой минутой. Жадные голодные лица, кошельки в руках, дети на плечах отцов.
«Триста человек. Четыре часа. Я никогда в жизни не кормила толпу. Я даже не знаю, как это делается. Но я не покажу ему, что боюсь.»
— Готова, — сказала она.
Где-то за рядами ударил гонг. Звук прокатился над ярмаркой, и толпа качнулась вперёд.
— Налетай! — заорал Сашка, и его голос перекрыл гул. — Мясные свитки! Горячие, сочные, с кислой капустой и острым соусом! Налетай, пока не кончились!
Толпа ломанулась к лотку, и Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Простой тихий и выверенный мир дворцовых кухонь, в котором она жила, не готовил её к такому.
* * *
Первые десять минут были адом.
Толпа навалилась на лоток со всех сторон. Руки тянулись через прилавок, голоса сливались в сплошной рёв, и Анна стояла над своими ровными горками овощей и не могла пошевелиться.
— Свиток! Один!
— Два давай! И капусты побольше!
— Эй, рыжий, мне без лука!
— А мне с двойным соусом!
Сашка мгновенно вошёл в поток. Он работал на листе двумя лопатками — грудинка летела на раскалённое железо, шипела, шкворчала, переворачивалась, и его руки ни на секунду не останавливались. Одновременно он разговаривал.
— Без лука — пожалуйста, дорогой! С двойным соусом — это к моей напарнице, она у нас мастер соуса! Два свитка — будут через минуту, не напирай, всем хватит!
Он улыбался, шутил, сыпал подколками, перебрасывался словами с покупателями и толпа смеялась. От его голоса становилось весело, и люди не злились на ожидание, а глазели, как на представление.
А Анна стояла с ножом в руке и не успевала.
Сашка скинул первую порцию мяса на лепёшку и крикнул через плечо:
— Овощи!
Анна схватила щепотку морковной соломки, положила на мясо. Потом репу. Потом капусту. Потом лук. Каждый слой — отдельно, аккуратно, ровно.
— Соус!
Она зачерпнула ложкой, выложила с маленьким завитком, как привыкла.
— Заворачивай!
Анна свернула лепёшку. Подвернула край, чтобы соус не вытекал. Проверила шов.
— Давай! — Сашка уже протягивал руку.
Она протянула свиток. Сашка посмотрел на него, потом на очередь, потом на неё.
— Ань, — сказал он. — Это было полторы минуты. У нас тридцать человек в очереди. Если каждый свиток будешь собирать, как дворцовый подарок, к ночи не управимся.
— Я собираю правильно, — огрызнулась она.
— Быстрее собирай. Мясо стынет.
«Не ори на меня, Веверин. Я работала под командой людей, которые стоят десяти таких, как ты. Не ори!»
Но он был прав. Опять прав, чтоб ему провалиться.
Второй свиток она собрала за минуту. Третий — за пятьдесят секунд. Четвёртый — за сорок.
Руки привыкали к скорости и к тому, что не нужно правильно выкладывать каждое колечко лука. Не нужно проверять шов и делать завиток на соусе. Нужно работать быстро. Мясо, овощи, соус, завернуть, отдать. Следующий.
— Шевели раковиной, улитка! — крикнул Сашка, скидывая очередную порцию на лепёшку. — Мясо стынет!
— Следи за своей сковородкой, рыжий! — рявкнула она, и руки сами метнулись к овощам — горсть моркови, горсть репы, капуста, лук, плеснуть соуса, завернуть, отдать. Пять движений. Тридцать секунд.
— Вот! — Сашка ткнул в неё лопаткой. — Вот так! Ещё!
— Кидай мясо и не тычь в меня своей железкой!
Они работали.
Анна не заметила, когда злость перестала мешать и начала помогать. Она рычала на Сашку, Сашка рычал на неё, и в этом рычании был свой ритм. Он сбрасывал мясо — она подхватывала, заворачивала — он отдавал в толпу. Лепёшка, мясо, овощи, соус. Лепёшка, мясо, овощи, соус. Как дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох.
— Соус кончается! — крикнула она.
— Крынка под столом!
Анна нырнула вниз, схватила запасную крынку, вынырнула, плеснула грибной пыли, размешала за десять секунд и продолжила. Ни одной порции не пропустила.
— Лепёшки! — крикнул Сашка.
— Стопка справа от тебя!
— Вижу! Морковь заканчивается!
— Нарежу! Не стой, жарь!
Где-то справа орал Тимка — его голос перекрывал ярмарочный гул, и до Анны долетали обрывки: «Захар, переворачивай! Горит! Горит же!» Захар ревел что-то неразборчивое. Слева Гришкин тонкий голосок командовал Волконским: «Дядя Демьян, масло подливайте! Нет, не столько! Ложку! Одну ложку!»
Анна не оглядывалась. Ей было не до чужих лотков.
Толпа не редела. На место каждого, кто уходил с горячим свитком, вставали двое новых. Люди жевали прямо у прилавка, обжигаясь и чавкая, и сок тёк по подбородкам. Они вытирали руки и тянулись за добавкой.
Монеты звякали в сундук. Звяк, звяк, звяк — непрерывный медный дождь, от которого монах у сундука расширил глаза и начал пересчитывать, но быстро бросил, потому что считать было невозможно.