Страница 16 из 76
Глава 6
Гонг ещё дрожал в воздухе, а Волконский уже работал.
Длинная, серебристая стерлядь, с тёмной спинкой и острыми костяными щитками вдоль хребта, лежала на его столе. Он вытащил её из бадьи за минуту до гонга, одним точным ударом оглушил и положил на мокрую доску. Рыба ещё подрагивала, и мышцы под чешуёй играли, и от неё пахло рекой, холодом и жизнью.
Волконский взял свой филейный нож и провёл первый надрез — вдоль хребта, от головы к хвосту. Лезвие шло как по маслу. Такой и должен быть идеальный продукт, с которым можно творить что угодно.
Он сделал второй надрез и краем глаза посмотрел на соседний стол и замер.
Мальчишка с повязкой на лбу раскладывал на столе мелкую, тёмную рыбу. Какую-то невзрачную дрянь, которую Волконский не сразу даже опознал — то ли караси, то ли окуни, припорошённые чем-то пряным. Штук двадцать, каждая размером с ладонь. Рядом с его семифунтовой стерлядью они выглядели как мыши рядом с лошадью.
Волконский нахмурился. Посмотрел внимательнее.
Нет, не показалось. Мальчишка действительно притащил на арену мелких карасей. Против живой стерляди — карасей. Против мастера, который работал с лучшей рыбой, — речную мелочь, которую в приличном доме и на стол бы не подали.
Что это? Дерзость? Насмешка? Он не уважает Волконского как соперника и решил превратить этап в балаган?
Волконский медленно, аккуратно положил нож на стол, потому что резать в таком состоянии нельзя — злые руки режут криво.
Он смотрел на мальчишку, и внутри у него поднималось знакомое давнее чувство. Ржавое и забытое — как старый гвоздь в подошве сапога, который не чувствуешь, пока не наступишь определённым образом. Вот так на него смотрел отец. Именно так — мимо, насквозь, будто Демьяна не существует. Будто он пустое место, которое не стоит усилий.
Волконский стиснул край стола и почувствовал, как арена вокруг него расплывается. Гул трибун отодвинулся, запах рыбы и дыма ушёл, и он провалился туда, куда не хотел проваливаться.
В детство.
Дом Волконских стоял на холме над рекой, и в детстве Демьяну казалось, что он стоит над всем миром.
Белокаменный терем с резными наличниками, широкий двор, конюшни, псарня. Отец — боярин Волконский, советник Великого Князя, человек, чьё имя произносили шёпотом, потому что громко было опасно. Мать умерла при родах, и Демьян так и не узнал, была ли она доброй. У него были братья. Старший Пётр — широкоплечий, громкоголосый, отцовская копия. Средний Андрей — тихий, умный, с цепким холодным взглядом. И он, Демьян. Младший и, как будто, лишний.
Он родился слабым. Не калекой или уродом — просто слабым ребенком. У него были тонкие руки, узкая грудь, бледное лицо, которое не загорало, а обгорало. Пётр в его возрасте уже рубил дрова и ездил верхом. Андрей — читал толстые книги и говорил мысли, от которых взрослые чесали затылки. А Демьян болел. Каждую зиму — горячка, каждую весну — кашель, каждое лето — слабость, от которой он засыпал посреди дня и просыпался мокрый от пота.
Отец смотрел на него и не словно не видел. Он его не регал, не гнал и уж, тем более, не бил — просто не видел. Когда Пётр приносил подстреленного зайца, отец хлопал его по спине и хвалил при дворне. Когда Андрей решал помогал со счетом в хозяйстве, отец кивал с одобрением. Когда Демьян стоял рядом — отец смотрел сквозь него, как смотрят сквозь оконное стекло на двор.
Демьян привык. Дети привыкают ко всему, потому что у них нет выбора.
Потом он нашёл нож.
Ему было восемь, и он забрёл на кухню, потому что там было тепло, а в его комнате — сквозняк. Старый повар Ефимыч чистил рыбу и ворчал на помощника. Демьян сел в углу и смотрел, как быстро и ловко нож ходит по чешуе с таким звуком, от которого хотелось закрыть глаза и слушать.
— Дай попробовать, — сказал он.
Ефимыч посмотрел на боярского сына, пожал плечами и дал ему нож. Демьян взял рыбу, попытался почистить и порезал палец. Кровь капнула на чешую.
— Не так, — Ефимыч забрал у него нож, показал правильный хват. — Вот так держи. Лезвие от себя. Чешую — против роста.
Демьян попробовал снова. Получилось криво, медленно, но получилось. Ефимыч кивнул — мол, ладно, сойдёт.
На следующий день Демьян пришёл опять. И на следующий тоже. Он ходил на кухню неделю, а потом и месяц. Каждый день после уроков он сбегал из комнаты на кухню и стоял рядом с Ефимычем. Чистил рыбу, резал лук, месил тесто. Тонкие бледные пальцы, которые не могли удержать тяжёлый меч, оказались созданы для ножа. Они двигались точно и быстро, как будто знали что делать раньше, чем голова успевала подумать.
Ефимыч заметил это первым. Стал учить серьёзнее — показывал нарезки, объяснял температуру, давал пробовать и сравнивать. Через полгода Демьян разделывал рыбу чище, чем взрослый помощник повара. Через год — чище, чем сам Ефимыч.
Отец узнал.
Демьян не помнил, кто рассказал. Помнил только отцовское лицо, когда тот вошёл на кухню и увидел своего младшего сына в фартуке, с ножом в руке, по локоть в рыбьей чешуе.
Отец не кричал. Он вообще никогда не кричал — кричат те, кому не хватает власти. Боярин Волконский просто посмотрел на сына тем самым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол, и сказал тихо:
— Волконские не стоят у плиты.
Развернулся и ушёл.
Ефимыча выгнали на следующий день. Демьяну запретили заходить на кухню. Поставили нового молчаливого и нелюдимого повара, который запирал дверь изнутри.
Демьян не спорил, а просто стал другим.
Если отец не видит в нём ничего — пусть увидит пустоту. Если Волконские не стоят у плиты — Демьян не будет стоять нигде. Ни у плиты, ни у стола, ни у трона. Он стал тем, кого отец заслуживал, — пустым местом. Лентяем, шалопаем и семейным позором.
В четырнадцать он связался с дурной компанией. В шестнадцать — впервые напился до беспамятства. В восемнадцать отец сказал ему при всей семье: «Ты — паршивая овца в роду», и Демьян засмеялся, потому что это было смешно, и потому что если не смеяться — придётся чувствовать, а чувствовать он разучился давно.
Он катился вниз с таким весёлым безразличием, что к двадцати годам от боярского сына остался только титул и привычка красиво одеваться. Деньги кончились, друзья кончились, отец перестал отвечать на письма. Демьян осел в обычном городском трактире, где хозяин пускал его за стойку в обмен на то, что боярский сын привлекал своим именем приличную публику.
И там, за стойкой чужого трактира, он снова взял в руки нож.