Почтальон [с визуалами]

отверстия потрясал более всего.

Справа и слева от продырявленной крышки имелись два (

лаза

) провала. Выглядели они как самые настоящие подкопы, имели в диаметре сантиметров семьдесят или восемьдесят, так что ползком по ним запросто мог бы пробраться взрослый мужчина. Но возникал вопрос: что же произошло с землей, которая была из них извлечена? В том, что оба лаза в земле проделал чёртов истощитель, Никита ни на секунду не усомнился. Но не пожрал же он заодно и почву, которую выкапывал во время своих земляных работ⁈ Хотя — а почему нет? Ведь Тереза Конрадовна сказала: такие существа жрут

всё

.

Однако ещё кое-что гимназиста-почтальона смутило. Не вызывало сомнений, что один из немыслимых подземных ходов был проложен к бывшей Остроженской улице: к дому с мезонином. Но вот куда, спрашивается, вёл второй туннель?

Впрочем, обо всех этих неясностях Никита почти тотчас и забыл: уставился во все глаза на того, кто лежал под прогрызенной крышкой.

И вот ведь, казалось бы: гимназист-почтальон видел уже сегодня этого монстра, причём с близкого расстояния! Да и шёлковое вышитое одеяние сделало внешний облик покойного доктора чуть более пристойным, пусть в шёлке и просматривались уже небольшие выгрызенные прорехи — в подтверждение слов Терезы Конрадовны о том, чем в данный момент насыщался её покойный муж. Но от взгляда на это существо у гимназиста-почтальона всё равно перехватило дыхание.

Открытым у чудища оставался сейчас только один глаз — левый. А правый глаз истощитель зажмурил настолько крепко, что создавалась полная иллюзия: он подмигивает женщине и мальчику, которые вздумали заявиться к нему в гости. И впечатление, что он ехидно одобряет их приход, подкреплялось видом его рук. Хоть они и были сложены у него на груди, однако оба его больших пальца торчали вверх — вывернутые под таким углом, какой для живого человека означал бы как минимум вывих.

— Доставайте землю, — прошептала Тереза Конрадовна.

Она, как и сам Никита, явно понятия не имела: может ли сейчас истощитель слышать и понимать их речь? Никита потянулся к сумке — вслепую, не отрывая глаз от погребальной камеры, которую они вскрыли. В саване был истощитель или нет, кто мог бы дать гарантию, что сейчас он будет довольствоваться рационом из шёлковой ткани? Не решит в дополнение закусить своими посетителями?

На ощупь Никита нашёл в сумке мешочек, напоминавший табачный кисет. И тут же вновь подумал: нынче им с вдовой и вправду повезло! Каким образом они смогли бы поместить эту землю под подбородок монстру, если бы тот не прогрыз огромную дыру в собственной гробовой крышке? А теперь Никита сразу сообразил, что нужно делать. Зацепив мешочек за тесемки острым концом лома, гимназист-почтальон склонился над провалом в полу и медленно, с величайшей осторожностью, стал просовывать внутрь эту импровизированную острогу. Один раз мешочек так сильно качнулся, что Тереза Конрадовна, следившая за этим спуском, тихо ахнула. Но — всё обошлось. Никита сбросил

земельный кисет

истощителю на шею — лишь слегка прикрытую белым шёлком.

При этом завязки на горловине мешочка всё-таки немного растянулись, и часть его содержимого высыпалась на кожу монстра — потемневшую настолько, что бурая баварская земля оказалась почти не видна на ней. И, едва это произошло, существо издало звук, походивший уже не на чавканье или хрюканье. На сей раз это был вполне человеческий стон: утробный, протяжный, полный непереносимой муки. Тереза Конрадовна не выдержала: заложила себе уши ладонями. Никита уловил это краем глаза, хотя смотреть продолжал на истощителя.

Вырывался нестерпимый звук не изо рта жуткого создания: тот оставался закрытым, и наружу из него, наподобие кляпа, торчал непрожёванный кусок белого шёлка. Так что у Никиты возникло ощущение: вопило всё тело монстра целиком. И сила этого звука была такой, что гимназист-почтальон решил: ещё немного — и у него самого хлынет кровь не только из ушей, но даже из глаз. Полопаются все капилляры в глазных яблоках.

Он всё ещё свисал над погребальной камерой, держа в руках лом. И подумал: вонзив железяку в истощителя, он мог бы прервать его вопль. Заставить его, наконец, заткнуться. Никита прикинул: лучше всего будет ударить это чудище в глаз — открытый, левый. Однако нанести удар он не успел. Нахцерер воздел вдруг обе руки вверх, и их вывернутые большие пальцы зацепили гимназиста-почтальона за обшлага рукавов — будто два крюка. А потом потянули вниз.

Никита завопил сам, да так, что чуть было не перекрыл вой истощителя. Лом выпал из рук гимназиста-почтальона, однако в монстра не вонзился: застрял сбоку от его прогрызенного гроба, встав вертикально.

Никита видел, как единственный открытый глаз чудища перестаёт быть белёсым и мертвенным — обретает вполне человеческую голубизну. Видел, как в тех местах, где просыпавшаяся бурая земля касается кожи истощителя, та словно бы оживает: перестаёт быть сухой и синюшной, обретает здоровую матовость. А кусок шёлковой ткани вываливается изо рта чудища, будто выплюнутый. И становится заметно, как из пустых десен мертвеца начинают прямо на глазах прорастать новые зубы: белые и блестящие.

«Родная земля — она возвращает ему прижизненный облик, — осенило Никиту. — Вот что мы натворили этим дурацким обрядом: мы его снабдили

зубами

!»

А истощитель, продолжавший вопить, так сильно рванул Никиту своими пальцами-крючьями, что тот решил: сейчас он свалится вниз, на крышку гроба. И эта тварь вопьётся ему в горло своими великолепными блестящими зубами. Да, через укус нахцерер никого не мог заразить: сделать себе подобным. Но вот что, скажите на милость, станется с тем, кому он перегрызёт горло?

Гимназист-почтальон попробовал одной рукой дотянуться до кисета с баварской землёй — сбросить его с этой твари. Отшвырнуть как можно дальше. Остановить это инфернальное оживление.

Однако ничего предпринять он не успел: Тереза Конрадовна сделала такую вещь, какой Никита от неё уж никак не ожидал.