Страница 61 из 83
— Если журналы не изменены. Если свидетели не ошибаются и не лгут, — сухо отозвался Крылов. — Делопроизводитель Илья Олегович Каминский служит у Орловых девять лет, переехал с ними из Варшавы, долгов не имеет и крупных покупок не совершал. Зацепиться на первый взгляд не за что, но мои люди работают с коллегами из Царства Польского. Пытаются вытащить об этом Каминском побольше.
— А сам Орлов?
Крылов закрыл папку.
— У Орлова есть другая проблема.
Он придвинул ко мне ещё одну папку, но так и не открыл.
— Три года назад Орловы перевели мастерскую из Варшавы в Петербург: арендовали большое здание, купили печи и станки, полностью заменили защиту. Официально деньги предоставил Вислинский фонд ремесленных производств. Законная организация. Двенадцать лет выдаёт займы мастерским.
Странно. Я не слышал о том, чтобы об Орловых заговорили три года назад. Ни от отца, ни от Лены, ни от Дениса — а уж он-то точно был в курсе всех артефакных дел в городе.
— Странно, что Орлов никак не светился в Петербурге всё это время, — сказал я.
— Ничего странного, — отозвался Крылов. — Орлов едва не прогорел. Не рассчитал нагрузки, и в итоге переезд в Петербург пришлось свернуть, только начав. Причиной проблем стал артефакт для графа Лещинского. Артефакт оказался бракованным, и Орлову пришлось возмещать ущерб из собственных средств. Фактически после этого Орлов остался на грани банкротства.
— Однако же за три года вылез из ямы, раз смог участвовать в императорском конкурсе, — возразил я.
Крылов недобро улыбнулся.
— А вот это уже другая история, Александр Васильевич. Два года дела в Варшаве шли скверно — местная аристократия долго помнит ошибки. Однако год назад положение Орлова начало стремительно улучшаться…
Полковник положил передо мной схему каких-то денежных переводов.
— Орлов получил целевой перевод от Северного экспортного общества. За ним стояли две фирмы и лондонская управляющая контора, через которую оплачивали долги… сына нашего старого знакомого Веригина.
Я украдкой взглянул на даты.
Первый перевод и правда пришёл задолго до объявления конкурса и появления «Принца Уэльского» в России. Если Фома заранее вкладывался в Орлова — если это вообще был Фома, то не ради одной кражи.
Утром Василий объяснил, чем придворный ювелир отличается от обычного мастера.
Через него проходят регалии, государственные подарки, семейные артефакты, закрытые каталоги, хранилища…
Отец видел в должности ответственность. Фома — или кто ещё шантажировал Веригина и спонсировал Орлова, похоже, видел доступ к самому сладкому.
— Удобное вложение, — сказал я. — Если Орлов победит.
Крылов убрал финансовую схему в папку.
— Если мы сейчас покажем Орлову, что кое-что выяснили о нём, то его спонсор оборвёт связи, и заново выйти на него будет ой как непросто. Если Орлов невиновен, мы уничтожим репутацию человека перед решающим испытанием и поможем Фаберже выиграть конкурс руками Особой канцелярии.
— Моему отцу такая победа не нужна, — заявил я.
— Знаю. И поэтому о нашем разговоре никто не должен знать, Александр Васильевич. Я вызвал вас не как сына одного из конкурсантов, а как преданного слугу Отечества. Я знаю, что вы умеете хранить тайны, и сейчас прошу вас сделать это. Пусть ваш отец продолжает работу. Пусть Орлов участвует в гонке. Пусть всё остаётся на своих местах, пока у Канцелярии не будет веских оснований для задержаний.
Я встал и подошёл к окну.
Во дворе Особой канцелярии чистили снег. Простая работа с понятным результатом. Никто не требовал улыбаться человеку, которого подозревали в сотрудничестве с убийцами.
Перед глазами возник Павел с перевязанной рукой. Гордость в его голосе, когда он говорил об отце. Рукопожатие Орлова-старшего после второго испытания. Спокойный взгляд. Безупречные часы, настроенные под привычки великого князя…
— Хорошо, — сказал я. — От меня никто ничего не узнает.
Крылов позволил себе едва заметную улыбку.
— Завтра Гильдия устраивает закрытый вечер для конкурсантов. Вы будете там?
— Собирался отказаться.
— Не отказывайтесь.
— Хотите, чтобы я присматривался к Орлову?
— Хочу, чтобы вы вели себя естественно. С Орловым будут работать мои люди.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
Я вышел из Особой канцелярии с ощущением, словно принял на хранение вещь, которую нельзя ни показать, ни выбросить, ни починить.
Оставалось носить её при себе и не дать отцу заметить этот груз.