Кавказ

Глава 14

На позиции нас подняли затемно, ещё до рассвета, и до света мы успели вгрызться в мёрзлую землю на краю разбитого села — там, где кончались наши тылы и начиналось голое поле.

Поле это было худшим местом для обороны из всех, что я видел за эту войну. Ни складки, ни бугра — ровная снежная целина, кое-где торчат ссохшиеся стебли кукурузы, и всё это простреливается что от нас, что к нам одинаково хорошо. Танку тут раздолье, нам — хуже некуда. Слева и справа, теряясь в мутной дымке, тянулась та же линия — соседи, такие же окопы, такие же люди, вжавшиеся в такую же мёрзлую землю, и от того, устоят ли они, зависело столько же, сколько от нас самих. Немец должен был прийти именно сюда, по этому полю, и все это знали.

Ветер тянул поземку, гнал колючую снежную крупу вдоль бруствера, и мороз к утру взялся крепкий — у кого-то уже побелели пальцы на прикладе, кто-то дул на руки, притопывал в окопе, чтоб не свело ноги совсем. Небо висело низкое, серое, без просвета — ни солнца, ни авиации, только гул где-то на востоке: там, где стягивались резервы.

Когда забрезжил рассвет, Боровой немного накачал народ значимостью этого боя:

— Товарищи, слышали вчера, что фашист по всему фронту назад покатился? Так вот здесь, на этом самом поле, ему сегодня и решать — катиться ли дальше. Не пропустим — и весь его южный поход коту под хвост…

Я на этом месте отключил мозги, потому что значимость мне и так очевидна, но пришлось включить обратно, потому что Боровой посмотрел на меня:

— А теперь, товарищи, дадим слово Василию Кузьмичу Сидорину, Герою Советского Союза и командиру группы, ликвидировавшей маршала Манштейна.

Народ оживился — старики меня любят и уважают, а новичкам успели рассказать о том, какой Сидорин мощный воин. Приятно.

— Анекдот! — раздался голос из толпы.

— Не время для анекдотов! — расстроил меня и остальных Боровой.

Народ возмущенно загудел.

— Сказал бы я в иной ситуации, но сейчас анекдот более чем уместен! — учел мнение масс политрук.

— Чем отличается немецкий пулемет от товарища старшего политрука? — спросил я.

Народ молча улыбался, Боровой погрозил мне пальцем.

— Пулемет иногда замолкает!

Народ грохнул, политрук снисходительно улыбнулся. Я подождал, когда смех стихнет, и начал нормально:

— А так… — пожал плечами. — Че тут говорить, мужики? Враг пришел на нашу землю. Пришел не с добром. Пришел убивать, грабить, жечь и порабощать. Такие противостояния, как сейчас, называются «экзистенциальными», то есть — решающими главный вопрос: будем мы жить или нет. «Мы» — не только здесь. «Мы» — в тылу. «Мы» — это наши родные и близкие, которые смотрят из-за наших спин и подают нам снаряды с патронами. Победа неизбежна, мужики, и сегодня мы как следует дадим нацистам просраться!

Народ загудел, захлопал, согласно закивал. Кивнул и Боровой, после чего распустил нас по позициям. Здесь речь толкнуть захотел и Дзагоев:

— Стоим тут, — он обвёл рукой линию. — За спиной — не город. За спиной — нефть. Как политрук говорил? — повернулся ко мне.

Я политруков слушаю как положено — жопой, но подсказать могу:

— Кровь войны, товарищ майор.

— О! — одобрительно поднял палец Дзагоев. — Кровь войны. Сегодня немец её последний раз попробует взять. Устоим — он сломается. Не устоим… — подумал и махнул рукой. — Да че там, «устоим» — щас таких накидаем, что до самого Ла-Манша побежит!

— Там же союзники, товарищ майор, — раздался «анонимный» голос слева.

Дзагоев, а следом и мы, безошибочно нашли взглядом вжавшего голову в плечи Прошкина — вологодское «оконье» в роте нынче редкость. Подержав зловещую паузу, майор ответил:

— В то и соль, салага — с нами воевать страшнее.

Строй грохнул находчивости командира и разошелся по позициям. Немцев было не видно, поэтому я ходил вдоль роты и поднимал настроение и мотивацию рассказами о будущем:

— Вооруженный туризм — лучшая форма туризма. Все тебе рады, все улыбаются…

Бойцы загоготали.

— … А мы, мужики, не просто какие-то темные варвары, что бы там не считал немец. С высоты нашего, лучшего в мире, советского образования, мы ценим не то что Бетховена и Гёте, мы любим и ценим все культурное наследие человечества. Вена, мужики! — я указал на запад. — Шуберт! Венская опера! Театры!

— Бабы! — подсказал кто-то.

— Я тебе о высоком, а ты — «бабы», — иронично вздохнул я.

— Выше баб ниче нету, товарищ капитан!

— Да и хер с ним, лишь бы воевал нормально, — отмахнулся я. — Короче — готовимся увидеть многочисленные культурные и архитектурные шедевры Европы…

— И баб!

— И баб! — смирился я. — Но это все — потом, а сейчас повторим то, что нам рассказывали о противотанковой борьбе…

Связки гранат — под гусеницы, бутылки с коктелями Молотова — на жалюзи движка.

— И не бегать, мать вашу — танк медленный, но догонит! — закончил я.

Немец ударил, когда совсем рассвело. Сперва пришла артиллерия — долгая, тяжёлая, перепахивающая позиции, огороды, то, что осталось от плетней. Я вжался в свой окоп, накрыл голову, слушал, как земля прыгает вокруг, и ждал. Потом огонь ушёл вглубь, за наши спины, отсекая тылы, и в наступившем звоне я услышал лязг и гул. Танки.

Восемь машин выползли разом из дыма, а за ними, пригибаясь, пёрла мотопехота. Земля мелко дрожала под животом. Первый танк подошёл так близко, что я различал заклёпки на борту и кресты, и на секунду накатила оторопь — тело хотело вжаться и не двигаться, пока эта дура катит на тебя.

— Пехоту отсекай! — заорал я во весь голос, перекрывая гул. — Пехоту режь, танки наши!

Колька опомнился первым, ударил пулемётом по бегущим за бронёй, следом Цораев накрыл их минами, и вся линия огрызнулась разом, стараясь отрезать пехоту от танков. Немцы залегли, отстали, и восемь коробок покатились дальше без глаз, вслепую.

Журавлев работал из оптики. Я слышал его выстрелы сквозь весь этот грохот, редкие, ровные: он снимал тех, кто высовывался из-за брони, пехотных командиров, пулемётчиков на броне — неторопливо, без суеты. Я со своей снайперкой старался не отставать.