Кавказ

Ответный, наполненный адреналином, громкий и радостный вопль легко пробился сквозь контузию:

— ТА-А-АК!!!

Грохнуло снова — чуть дальше и ниже, ответная немцам.

— Перекличка!!! — объявил Дзагоев.

Зачистка жилого яруса стоила нам восемь человек — лежать в кельях и галереи остались Семушкин, Федин, Патов и другие. Нас осталось семнадцать, ленивый обмен гранатами — наши пробежались, набрали трофейных — с нижними немцами потенциально может длиться долго, но…

— Ergebt euch, ihr russischen Schweine! — заорал колодец.

…Но время работает не на нас — БК не вечен, много плохих и плохо перевязанных ран, поэтому я велел перезаряжаться и перераспределить гранаты в мою и моей группы пользу.

Лев тем временем вступил в беседу:

— Ergebt euch! Euch wird eine menschliche Behandlung garantiert!

— О шпарит! — гоготнул Гурьев. — Че там?

Перевести Льву не дал немецкий ответ:

— Menschliche Behandlung? Человеческий отношений⁈ От вы? Унтерменшен?

— Ты в подвале, а я сверху! — обрадовался я знанию врагом языка, набивая диск ППШ. — Жди, фриц!

— Я — майор Отто Рейнике! Я командовать…

Граната стукнула о ступени и грохнула внизу.

— Проклятый варвар! — обиженно ответил Отто.

Проем выплюнул пару ответных гранат, но мы уже давно залегли по проемам и неровными выступами галереи.

— Лева, скажи ему, что мы даже внутрь не полезем, — решил я работать на массы. — Из подвала не выпустим, склон простреливается.

Пока сапер переводил, я жестами расставлял людей, готовясь к самому хреновому способу врываться в помещение — по единственной, вдоль и поперек простреливаемой лестнице.

Когда Лев договорил, повила тишина. Секунд через десять снизу рявкнул пистолет, а следом полилась громкая ругань Отто на немецком. Лев со смешенными чувствами на лице переводил:

— Русским нельзя верить! Никто не выйдет! Никто не сдастся!

— Ну нацист, че с него взять, — не удивился я. — Давай, мужики, на нежданчике и раздрае! — я подкрался к лестнице и выдернул чеку.

Вторая рука — на рукоять.

— Три! — начал я отсчет. — Два, — замахнулся. — Три! — отправил далеко вниз гранату.

Следом — еще две. Фрицы заорали многоголосицей, которую перерезали разрывы. Мы ломанулись следом. Организм орал благим матом на тупого хозяина и будто сам сделал большой прыжок влево, продолженный перекатом и неприцельной стрельбой в сторону грохочущего из автоматов врага. Почувствовав, как к моему огню присоединились другие, швырнул гранату в сторону бойниц и тут же рванул вперед — немцы тоже умеют кидать гранаты. За спиной бахнуло, в спину толкнуло взрывной волной, над головой свистели осколки, пули и камень.

Лежать было нельзя — оценив обстановку, я поднялся на четвереньки и устремился вперед, обходя справа лежащего за мешками пулеметчика. Смещаясь, дал короткую в бок плохо засевшего за ящиком нациста, ласточкой сиганул за камень, переждал очередь, высунулся настолько, насколько мог и снял пытающегося сменить позицию нациста-пулеметчика. Вжавшись в камень, переждал шквальный огонь — испугались.

За моей спиной тоже загрохотало с удвоенной силой — мужики злы, чуют победу, и без сожалений тратят БК. С руганью и криками нацисты начали отступать, забиваясь в кельи. Стрельба по нам ослабла, я осмотрелся и на долю мгновения зажмурился на кучу тел под лестницей. Заставив себя не отвлекаться, я увидел, как Гнатюк, перебегая от укрытия к укрытию, пробирается к бойнице, на ходу разворачивая красный стяг.

— Стой! — закричал я.

Услышать было невозможно, но наши и я заработали на подавление с удвоенной силой. Из кельи рядом с бойницей, целясь в Гнатюка, выскочил нацист. Я выстрелил ему наперерез, но враг не дошел, споткнувшись и упав посреди шага.

Подставился под Журавлева с оптикой.

Наш победитель по жизни добежал до цели и свесился по пояс, размахивая стягом. Из кельи дальше по коридору вылетела граната.

— Гнатюк!!! — взревел Гурьев, и грянул взрыв, выбросив Гнатюка наружу.

— ТИХО!!! — сразу за гранатой рявкнул я. — Ша, мужики, — придавил взглядом Гурьева. — Ждем наших, я крыс добивать не подряжался.

Адреналин отпускает медленно, но осознание приходит быстро. Бойцы крутили головами и понимали, что нас осталось всего ничего, а противник, нацист, мать его, не сдается. Сейчас придут наши и пусть свою часть работы делают — мы навоевались.

— Гнатюк, сука! — вдруг всхлипнул Гурьев. — Как же ты так? Ты же везунчик!

Со стороны келий раздалось что-то издевательское на немецком, я ответил последней гранатой. Ко мне на полусогнутых подбежал Калюжный — уже с цигаркой в зубах, с уже скрученной для меня.

— Спасибо, Петь, — дрожащей от перегруза, черной от копоти и пороха рукой я взял, прикурил, затянулся, выдохнул. — Коль!

— А! — отозвался пацан с другого конца зала.

Пока я хитрожопо обходил с одного фланга, он обходил с другого — и хорошо обошел, в галерее, перед кельями с остатками немцев, куча трупов.

— Хорош! Ефрейтор будешь! — пообещал я.

— Спасибо, командир! — отозвался он. — Но за такое сразу капитана давать надо!

Грохнули. Немец обиженно попытался испортить нам настроение гранатой.

— Видал, Равиль? — спросил я после взрыва.

— Ну нацисты, че с них взять, — ответил Хасанов.

Грохнули. В этот раз немец гранату пожалел.

— Эх, а я бы добил, — мечтательно заявил Гацоев.

— Сиди, джигит, всех врагов и за жизнь не добьешь, — осадил его Дзагоев. — Прав капитан — мы своё сделали, — он повернулся влево и спросил Пшенного. — Ну че, салага, как тебе первый бой?

Дрожи в голосе Пшенного почти не было слышно:

— Специфически, товарищ майор.

Грохнули.

— Аман, а ты чего такое интересное куришь? — повернулся Калюжный к казаху.

— С дома, товарищ старший сержант, — отозвался тот. — Не угощу.

Грохнули.

— Лев Яковлевич, усыпите противника лекцией по Гегелю? — предложил я саперу.

— С удовольствием, — он откашлялся и хорошо поставленным голосом заговорил на немецком.

Чтобы не было тишины после такой короткой переклички.