Полугород

Такой кадр непросто поймать. Любопытство и, возможно, капля зависти заставляют меня подойти ближе, чтобы узнать имя фотографа. Я наклоняюсь так близко, что мое дыхание туманит стекло, и мне приходится вытирать его запястьем.

Я щурюсь на табличку внизу: «Дэвид Каддел приносит победу «Метким стрелкам» в чемпионате Харкера по лакроссу, 1994 год. Также на фото: номер пятнадцать, Тим Хокинс; номер двадцать шесть, Эдгар Дрисколл. Фотограф Стиви Ланкастер».

Эдгар Дрисколл… Декан? Был другом моего отца? Теперь, когда я думаю об этом, в этом есть смысл. Если бы мой отец был жив, они были бы ровесниками. У них схожая манера поведения. Суровая, но не злая.

Я изучаю изображение его и Эдгара, улыбающихся друг другу. Возможно, самой большой моей ошибкой было то, что я вообще не доверилась декану. Зная, что отец намеренно скрывал от меня это место, сменил имя после выпуска… я так не хотела доверять здесь никому, кроме Рида и моих друзей. Но Рид доверял Эдгару Дрисколлу в свои самые мрачные моменты. И мой папа тоже ему доверял. Фотография может рассказать о многом. Я вижу уважение и восхищение в их глазах.

Пришло время попросить о помощи.

***

Солнце зашло, и воздух стал холодным, как бессонная ночь, когда я добралась до коттеджа декана. Мои суставы ноют, а дыхание вырывается облаками клубящегося пара. Я стучу в дверь декана один раз, и хотя слышу, как на плите поет чайник, декан не спешит отвечать. Мне приходится несколько раз постучать костяшками пальцев — уже саднившими от ледяного ветра — прежде чем он резко распахивает дверь. Его глаза обведены красным, борода колючая и неопрятная, как дикая трава.

— Мисс Аббот, — кряхтит он.

— Тяжелый день?

Он потирает заросшую бородой челюсть. — Можно и так сказать.

— Кажется, я знаю, где Лайра Рот. Можно войти?

Его суровые глаза расширяются, но он отступает в сторону и жестом приглашает меня войти. Внутри я сажусь на его потрескавшийся кожаный диван. Его хижина обставлена лучше, чем у Рида. Она больше, конечно, и наполнена горшечными растениями и маленькими садиками с травами на подоконниках. Более изысканная, но всё же грубоватая, с шкурами животных, толстыми термоодеялами и парой перепачканных грязью ботинок у двери. На стене висит клюшка для лакросса, совсем как у моего папы в моей комнате. Чайник всё еще истошно кричит на пузатой печке, и он топает туда, чтобы выключить его, прежде чем сесть напротив меня.

— Что вы знаете о клубе в Астере под названием «Лихорадочный сон»?

Декан Дрисколл подается вперед на дюйм, на его губах играет тень улыбки. — Я знал, что вы сообразительны.

Мое сердце пропускает удар. — Владелец криминальный авторитет, он девиант?

— Не уверен. Этот парень не высовывается. Он глубоко в карманах у мэра Астеры, у гендиректоров и председателей… Они хорошо охраняют его личность. Все криминальные операции проводятся под его псевдонимом — Белый Олень.

Белый Олень… Разве Нора не говорила о том, что он один из крупнейших торговцев маком в Астере? Все эти граффити с белыми рогами к югу от Разлома… Разве Ингрид, другая охотница из группы полевой подготовки Рида, не боялась его?

— Даже если бы мы смогли найти его, — говорит Дрисколл, — Старейшины не хотят, чтобы мы его устраняли.

— Что? Кто-то ведет кучу нелегальных торговых дел и бизнес из ночного клуба Астеры, который посещают и смертные, и охотники, а Старейшины поручили вам и охотникам Цитадели оставить его в живых… Почему?

— Ваши догадки не хуже моих. Старейшины — не самая откровенная компания. Но если бы этот Белый Олень покусился на Харкер… — Лицо декана искажается от сдерживаемой ярости. — Я бы определенно настоял на решении вопроса.

Я собираюсь с духом. Я зашла слишком далеко. — В ночь, когда призраки напали на Элкфор, школу покинула моя подруга. Китти Бриггс. Но её прощальное письмо было подозрительным…

— Подозрительным?

Я делаю вдох. — Многое в её исчезновении было не так однозначно, как казалось.

Декан кряхтит, обхватывая голову руками. — Всё лучше и лучше.

Я кривлюсь. Я не завидую тому, какой выдался день у этого человека. — А сегодня, с Лайрой… обе девушки часто посещали тот клуб. «Лихорадочный сон».

Выражение лица декана не меняется, пока он слушает, но всё его тело напряглось, как струна арфы.

— Я не могу точно сказать вам как, но я знаю, что кто-то украл асфодели, которые хранятся в Харкере. Тот, кто это сделал, оставил улики, подтверждающие, что он тоже проводит время в «Лихорадочном сне». Я не знаю, внедряется ли этот Белый Олень в школу…

— Это невозможно. Если он смертный, у него не было бы способа попасть внутрь. А девианты не могут получить доступ к кампусу без изменения защитных чар…

— Ладно, тогда, возможно, какой-то студент работает его сообщником. Или профессор. Всё это кажется слишком странным, чтобы быть не связанным между собой.

Декан скрещивает руки. Они покрыты шрамами так же густо, как и татуировками. И это не бледные белые линии — рваные шрамы, неровные участки кожи, ожоги и отметины. — Китти кузина Питера, верно?

— Та самая.

Я не уверена, способен ли декан улыбаться, но его губы слегка дергаются, когда он потирает шрам на шее. — Он хороший парень. Умнее любого студента здесь и храбрее большинства.

— Думаю, он согласился бы с вами только по первой части.

Декан пожимает широкими плечами. — Так даже лучше. Если бы он знал, насколько он силен, он был бы невыносим.

Улыбка дергается в уголках моего рта, и я чувствую странный укол в сердце. Несмотря на всю свою грубость, декан Дрисколл действительно напоминает мне папу. Суровый снаружи и еще более суровый внутри, но под этим, возможно, скрывается слой чего-то теплого. Даже зная, что они были близки, я не могу заставить себя сказать ему, что его товарищ по команде был моим отцом. Старые привычки умирают с трудом, полагаю, но пока я не выясню, почему именно мой отец сменил имя и скрывал от меня Харкер, я не могу позволить никому, кроме моих друзей, узнать, что я его дочь. Даже Риду.

Тем не менее, я не могу удержаться и говорю: — Мой папа тоже играл в лакросс. — Я указываю на клюшку декана на стене хижины. — У меня на стене висит его клюшка точно так же.

— Бьюсь об заклад, он очень гордится тобой.

Эти простые слова сдавливают мне горло от эмоций. Я кашляю один раз, чтобы прочистить его, и произношу: — Гордился.

Я не добавляю того, что следует за этим в моей голове. Кто знает, гордился бы он до сих пор? Но декан Дрисколл будто понимает это по выражению моего лица.