Полугород

Он втиснул меня в грузовой контейнер. Я чувствую липкость разлитого масла. Чувствую вкус соли в ночном воздухе. Слышу гудки океанских лайнеров, пришвартованных у доков.

— Это Выродки, — говорю я ему. — Ты велел мне бежать, когда мы их увидим.

Глаза моего отца сужаются от чувства, которого я не узнаю. — И ты должна. Всегда. Но я не могу бежать вечно, котенок.

— Папа… — Это звучит как мольба. «Пожалуйста, не оставляй меня», — хочу сказать я. «Пожалуйста, останься здесь».

— Клянешься? — повторяет он, на этот раз более настойчиво.

Слезы наворачиваются на глаза. Я крепче сжимаю его кинжалы. — Клянусь.

Он целует меня в лоб. — Ты для меня — всё.

Когда он закрывает контейнер, меня начинает трясти. От холода, от страха, от собственных рыданий. Я слышу, как океанские волны яростно бьются о сваи снаружи, пытаясь вырвать их из морского дна. Чайки кричат от голода. Запах плесени и выхлопных газов наполняет ноздри.

Я уже скучаю по папе.

Я слышу приглушенные спорящие голоса. Мужчины. Шипение, хрип, рев. Девианты. Всё мое тело пронзает электрическим током от уверенности в этом. Папины кинжалы в моих ладонях воют, требуя дела.

«Папа сказал сидеть тихо», — думаю я. И я сижу.

Даже когда зловещие голоса переходят на крик. Даже когда я слышу, как мой отец вступает в бой.

Но когда стоны и крики становятся громче, я не выдерживаю. Я прижимаюсь лицом к металлу, пытаясь услышать больше, и нахожу щель в стенке контейнера. Тонкую полоску, через которую я могу видеть…

Кровь. Вспышки серебра. Двенадцать демонов против моего отца, сражающегося в одиночку. Это нечестный бой. И на каждом из них — знак Выродков.

Он кричит, нанося удары мечом, истекая кровью из ран на ребрах и шее… Я знаю, что я ему нужна. Но как бы сильно я ни дергала дверь контейнера, она не поддается…

Я просыпаюсь от звука разбитой фарфоровой чашки и запаха кофе, стекающего на половицы. Кожа зудит. Мои широко открытые глаза воспринимают реальность вокруг — холодная квартира, диван, в который я уткнулась лицом, разлитый кофеин… когда в гостиной скрипит пол.

Мой взгляд мгновенно устремляется на звук.

Но там ничего нет. Только темные тени от фар и неоновых вывесок снаружи, проецируемые на стены. Тем не менее, я осторожно поднимаюсь на ноги, сердце колотится в самом горле.

Мои кинжалы лежат под половицей в спальне. Я иду на цыпочках к кухонным ящикам, которые ближе. Все наши столовые приборы из чистого серебра — единственная вещь для дома, на которую я когда-либо разорилась. Как что-то могло пробраться к нам? Я была дома всё это время. Если только оно не наблюдало за мной. Затаилось в ожидании?

Снова скрип. Более протяжный, глубокий. Похожий на движение смычка по скрипке. Мой пульс зашкаливает. Кожа покалывает. Это чувство превращает мой ужас в нечто более острое и прицельное. Я крепче сжимаю кухонную утварь…

И тут тень выползает из темного дверного проема Пенни, извиваясь по полу… Я стискиваю зубы и вонзаю серебро в сторону…

Хаунда. Который сонно потягивается с приятным ворчанием.

— Господи, — говорю я ему, привалившись к кухонной стойке и закрывая ящик с приборами. — Я чуть не зарезала тебя ножом для масла.

Хаунд подбегает и лижет мне ногу.

Покалывание на коже проходит. Возможно, это был остаточный адреналин от моего сна… или демон, который уже за квартал отсюда. Опустившись на колени, чтобы обнять Хаунда, я смотрю на огни города, поглаживая его грубую шерсть, а сердце всё еще бешено стучит в груди.

ГЛАВА 31

После того как ни пилатес, ни горячий душ не помогли унять беспокойство прошлой ночи, я делаю то, чего не делала с тех пор, как жила с мамой и Норой — навожу порядок к приходу гостей.

Каждая поверхность была опрыскана чистящим средством и протерта тряпкой. Темная шерсть Хаунда пропылесосена, а пятна от масляных красок Пенни стратегически прикрыты ковриками и подушками. Наша с Пенни коллекция обуви у входной двери рассортирована по шкафам — черные лоферы, ботильоны на каблуке и лакированные туфли «Мэри Джейн» в моем; соломенные сандалии, винтажные балетки и белые кеды в её.

Я перемываю посуду, которая и так была чистой, когда в дверь стучат, и Хаунд завывает так сильно, что едва не причиняет себе вред.

Стиль Софии на выходных не сильно отличается от её школьной одежды. Свободные широкие джинсы, облегающая майка и слишком много ожерелий. Эллиот, что неудивительно, в спортивной одежде, которая всё еще пахнет утренним потом и дезодорантом. Питер — единственный, кто, похоже, приложил усилия к наряду для нашей первой встречи вне кампуса: вместо привычного хенли он выбрал замшевую куртку и белую рубашку на пуговицах, что делает его немного похожим на самого профессора.

— Подожди, тут так мило, — говорит София, рассматривая свисающие растения, которые Пенни удается поддерживать в живых, её мольберт и маленькие бумажные фонарики, которые мы развесили на пожарной лестнице. Она опускается на пол и ласкает Хаунда так, как он того жаждет, и я вижу, как в его глазах вспыхивают сердечки.

— Теперь он никогда не оставит тебя в покое, — говорю я ей.

— Это всё, на что я могла надеяться, — отвечает она, утыкаясь в его макушку.

— Он кусается? — спрашивает Питер с опаской. И это справедливо. Хаунд выглядит так, будто может откусить ногу. Наверное, он мог бы, но не станет, и это главное.

— Только если ты забудешь его погладить.

Питер не смеется, пока я не бросаю на него выразительный взгляд, и тогда у него вырывается облегченный смешок. — Хорошая шутка.

— Крутые фотки, — говорит Эллиот, указывая на меланхоличные фотографии, развешанные по стене гостиной.

— Спасибо.

Я раздумываю, не сказать ли, что нашла их в комиссионке, но решаю, что мне всё равно. Наверное, мне надоело скрываться. Я правда не думаю, что мои новые друзья собираются меня осуждать. — Вообще-то, это я их сняла.

— Я не знал, что ты занимаешься фотографией, — говорит Питер. — Ты берешь какой-то класс в Харкере по этой теме?

Я вечно забываю, что в Харкере преподают обычные предметы и факультативы. Не могу представить, как я ухожу пораньше с «Идентификации монстров», чтобы успеть на «Введение в гончарное дело».

— Это просто хобби.