Полугород

— Нора только что позвонила мне и рассказала, что произошло. Что ты пропустила открытие выставки и Фиона была вынуждена тебя уволить. — Она делает паузу, чтобы вздохнуть. Она звучит измученной. Несмотря ни на что, слезы разочарования наворачиваются в уголках моих глаз, когда я сильнее прижимаю телефон к уху. — Почему… — тихо спрашивает она. — Почему ты такая?

Это всё сообщение.

Я прослушиваю его трижды, глядя на рога, сочащиеся белыми чернилами на моем запястье, пока не швыряю телефон через весь вагон.

ГЛАВА 42

Снег скопился на всех подоконниках, напоминая крем на праздничном торте. Его хлопья припорошили газоны, как сахарная пудра, а на кустах кампуса выросли сугробы, похожие на комья сахарной ваты. Озеро Морозник замерзло, превратившись в мерцающий, отражающий свет леденец. За одну ночь Харкер стал живописным, как имбирный домик. Это та самая «сладкая» красота, которую мне стоило бы запечатлеть на свой полукадровый фотоаппарат, но у меня нет ни малейшего желания наслаждаться моментом. Я и сама едва хочу здесь находиться — кампус еще никогда не казался таким чужим.

Здесь слишком тихо. Половина студентов разъехалась по домам ради собственной безопасности. Те немногие, кому некуда идти или кто по какой-то причине считал, что в Харкере всё же безопаснее, чем с семьей, попрятались по закоулкам и нишам кампуса, готовясь к экзаменам следующей недели.

По меньшей мере пятьдесят охотников Цитадели в своей утилитарной темно-синей форме были призваны патрулировать территорию, словно солдаты в оккупированном городе. Раньше Харкер был единственным местом, где я чувствовала себя своей. «Дом» — так я назвала его в ту ночь, возвращаясь из Шило. Признаю, я была под завязку накачана валиумом, но я действительно чувствовала это тогда, и чувствовала каждый день после. Теперь всё изменилось. Студенты насторожены и нелюдимы. Все знают: происходит что-то неладное, что декан и Старейшины, похоже, не в силах исправить.

И мне приходится вариться в осознании того, что помимо потери работы, разочарования семьи и разбитого сердца Пенни, я не смогла спасти ни Лайру, ни Китти, ни кого-либо еще. Не смогла выяснить, кто варит Сирабракс и какие ужасы они запланировали. Каждую ночь мне приходится засыпать с мыслью о том, какой же глупой я была, решив, что Белый Олень — брат Рида — имеет ко всему этому хоть какое-то отношение. Какой глупой я была, доверившись ему, позволив себе влюбиться…

— Вив? — Когда я поднимаю взгляд, Питер хмурится, глядя на меня с другого конца дивана в общей гостиной. — Вопреки расхожему мнению, на экзамене не будет вопросов о деталях отделки камина.

Мы здесь единственные, кто занимается этим вечером, потому что даже в самые темные времена мы остаемся неудачниками без планов на личную жизнь.

— Прости… Просто отключилась на секунду.

— Ты хотя бы закончила тренировочные вопросы?

— Да. — Я смотрю в свою тетрадь. — Что у тебя в седьмом?

Питер изучает свой блокнот. Его выцветшая толстовка с Железным Человеком сложена так, что плейбой-миллиардер выглядит расплавленным.

— У меня — яд из клыка виверны.

— Хм. А я написала «супермаркет».

— …Да, это неправильно.

Я провожу ластиком по странице. Дверь в коридор открывается, и мы с Питером одновременно поднимаем головы: входят две девушки в заснеженных сапогах, с пакетами праздничных покупок. Их волосы идеально уложены, щеки раскраснелись от зимней ночи. Они разражаются взрывами смеха, поспешно поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице Элкфора.

Гнев приливает к моему лицу. — Раздражает, правда?

Питер смотрит на коридор, где скрылись девушки. Потом снова на меня. — Как они посмели притащить свои пакеты в нашу гостиную? Они еще пожалеют об этом дне.

— Девушки пропадают. Школу саботируют. Могли бы проявить хоть каплю уважения.

Но он уже вернулся к своему блокноту, выделяя новый отрывок. Всю последнюю неделю я была невыносима. Я это знаю, Питер это знает, София и Эллиот это знают. По какой-то причине они продолжают проводить со мной время, хотя я этого и не заслуживаю. Камин потрескивает и стреляет искрами. Из одного из динамиков доносится унылый джаз. Я наблюдаю за Питером, пока он усердно работает.

— Прости, — говорю я спустя какое-то время. — За то, что я вся на взводе.

— Не за что извиняться. Тебе сейчас непросто.

— Мы с Пенни называем это «Большой Ой». — Я тереблю уголок блокнота, где краска уже стерлась. Я скучаю по Хаунду, скучаю по Пенни и по нашим сопливым киновечерам.

Мягкая улыбка Питера согревает комнату. — Раз с выставкой покончено, где она думает ты живешь всю эту неделю?

— Я сказала ей, что буду ночевать у Софии, пока она не захочет поговорить. В общем масштабе событий это одна из моих самых безобидных за всю жизнь лжи.

— Может, если бы ты сходила с ними куда-нибудь, тебе стало бы лучше?

Я думаю о Софии и Эллиоте в каком-нибудь баре Астеры. В последнее время кажется, что в городе безопаснее, чем в кампусе. Интересно, пьют ли они, смеются или танцуют? Ни один из них не борется с той острой, жалящей ненавистью к себе, которая съедает меня годами. Вспоминаю наш разговор с Эллиотом в библиотеке. Об их дружбе.

— Как думаешь, они когда-нибудь спали?

Я мгновенно жалею о вопросе. Лицо Питера становится таким бледным, что он почти светится в тусклом свете гостиной. — Боже, надеюсь, что нет.

— Прости. Уверена, ты прав.

— Я стараюсь не думать об этом… больше, чем уже думаю. — Он слегка морщится. — А я думаю об этом почти каждую ночь, когда засыпаю.

— Господи, Питер.

— Я шучу, — говорит он совершенно неубедительно.

— Почему ты ей не скажешь? Питер корчит гримасу, и я отвечаю ему тем же. — Я серьезно.

— Я тоже. Я сирота на домашнем обучении с тягой к вымышленным персонажам. На какой планете такая девушка, как она, посмотрит на парня, как я?

Полагаю, я понимаю, что он имеет в виду. Питер воодушевлен, полон надежд, слишком умен для собственного блага. Я бы никогда не назвала его задротом, потому что люблю его, и потому что у слова «задрот» есть определенный подхалимский, зацикленный на учебе подтекст. Но, пожалуй, любя, я бы назвала Питера «ботаником».

— Твоя мама учила тебя дома?

— Она ценила знания превыше всего. Считала, что сможет обучить меня лучше, чем наша «паршивая» государственная школьная система. Честно говоря, думаю, она просто хотела держать меня поближе к себе.