Острие стали

Эйвери улыбнулась ему тепло и вежливо, но без любопытства или тлеющего жара, с которым прежде смотрела на меня и каждого из моих братьев.

И всё же.

Из груди Хита вырвался рык. Он вскочил на ноги прямо в воде.

— Не делай этого, — раздражённо сказал Эйден. — Хит, я серьёзно. Станет только хуже.

Хит с побеждённым стоном снова рухнул в кресло.

Наконец Тиган ушёл, когда Иэн хитростью забрался на камень Эйвери и занял всё свободное место, которое требовалось Тигану, чтобы подобраться так близко к моей Голубке.

Остался Келлан.

Он оглянулся на нас через плечо и ухмыльнулся тому, что мы изгнаны из окрестностей Эйвери. Янтарный взгляд чуть дольше задержался на мне, и в глазах вспыхнул оранжевый свет. Он активировал дальнее зрение зверя, как и я.

Я улыбнулся, позволив клыкам удлиниться ровно настолько, чтобы он это заметил.

Его ухмылка стала шире. Келлан отвернулся к Эйвери и завязал с ней беседу, наверняка вежливую, но полную флирта.

Келлан был необычным мифическим перевёртышем. Мы славились жестокостью, непредсказуемостью и слабым самоконтролем. Поэтому, хотя по грубой силе большинство из нас возглавило бы любой выбранный квад, лидерами мы становились редко.

В схватке один на один мой зверь в девяти случаях из десяти убил бы волка Хита, но Хит гораздо лучше себя контролировал, а непоколебимое и впечатляющее доминирование его волка заставляло призадуматься даже моего василиска. Хит был прирождённым лидером, и василиск без возражений подчинялся его приказам. Это шло нам на пользу.

Келлан, как и немногие известные до него гриффоны, обладал темпераментом и самоконтролем необычайно сильного льва. Он был скорее сверх-Праймом, чем зашкаливающе могущественным мифическим зверем, поэтому без труда руководил квадом. Его дед, Джеремайя Кримсон, тоже был гриффоном и одним из немногих мифических перевёртышей, когда-либо входивших в региональный совет.

Кроме того, Кримсоны были ещё богаче Блэквеллов.

Всё это и сделало Келлана тем, кем он был: перевёртышем, искренне убеждённым, что ничто в мире не помешает ему получить желаемое.

Но здесь он ошибался.

Потому что, если он желал Эйвери, в этом мире было нечто, что не позволит ему её получить.

Я.

Джордж почувствовал направление моих мыслей и медленно развернулся у ног Эйдена. Пополз через пляж, проворно петляя по песку и пугая отдыхающих, пока не добрался до подножия камня, на котором сидела Эйвери.

Приподнялся и яростно зашипел на Келлана. Тот вздрогнул и отскочил, извергая поток ругательств. Затем Джордж взобрался на камень, а Эйвери радостно взвизгнула при его появлении. Он свободно обвился вокруг неё и уронил голову ей на колени, словно был самой измученной змеёй на свете.

Келлан ретировался к Тигану на их полотенца.

Эйден усмехнулся, а Хит довольно хмыкнул.

— Ну и слава, блядь, Луне, — сказал Уайатт, по-прежнему покачиваясь на доске. — В последнее время этот змей наконец-то отрабатывает свой хлеб.

Оставшийся у озера час Эйвери гладила чешую Джорджа и болтала с братом и кошачьими, а квад Кримсонов был обречён угрюмо сидеть неподалёку на полотенцах.

Ужин прошёл тихо. Полный день тренировок и час-другой на солнце угомонили всех, кроме самых неугомонных перевёртышей — в том числе приятелей Эйвери, рысей. Поначалу василиск настороженно относился к Джуну и Нико, которые крутились возле нашей Голубки, но за день наблюдений мы поняли: пусть эти двое и считали Эйвери привлекательной в объективном смысле — иначе быть не могло, ведь она была самой красивой девушкой на свете, — их феромоны выдавали лишь здоровое уважение и изрядную долю страха перед ней.

Так что они проживут ещё один день.

Джордж внёс свой вклад, не позволяя всякому сброду, включая Кэша, беспокоить Эйвери за ужином, и она спокойно съела бургер.

К сожалению, заходящее солнце и неизведанные просторы окрестного леса позвали моего питона, и он исчез до последнего мероприятия дня.

Сбора у костра — какого-то извращённого и совершенно ненужного занятия по сплочению коллектива.

— Ради любви грёбаной Луны, — тихо прорычал Уайатт, когда мы подошли к большому кострищу. Келлан и Ари успели занять места на бревне Эйвери и сидели у самой границы её личного пространства. Хэнк и Тиган устроились на соседнем бревне. — Стоило брату и кошачьим уйти, как эти ублюдки слетелись, словно грёбаные стервятники.

У Отряда поддержки был свой костёр на другом берегу озера.

— Идём, — отрывисто сказал Хит и направился к свободному бревну по другую сторону от Эйвери.

Мы последовали за ним. Хит, Уайатт и я кое-как втиснулись на бревно.

Эйден остался без места. Он оценил обстановку, изучая её, словно сложную задачу с рунами; оранжевое пламя костра плясало в линзах очков. Скользнул взглядом по Эйвери, которая демонстративно не смотрела в нашу сторону, пока Ари без умолку что-то ей рассказывал.

Эйден снял очки и передал Хиту.

Затем завёл руку за голову и стянул чёрную футболку.

Следом снял спортивные брюки и остался в одних облегающих трусах-боксёрах.

Я ухмыльнулся. Это привлекло внимание Голубки: её лазурный взгляд притянулся к обнажённому торсу Эйдена, словно магнитом.

На лице Эйдена промелькнул призрак самодовольной улыбки, а затем из тела вырвался ягуар.

— Блядь, ну конечно, — прорычал Келлан, когда ягуар повернулся перед костром и хвост едва не хлестнул его по лицу.

Крупный зверь Эйдена лениво потянулся, несколько секунд поскрёб когтями землю, а затем свернулся между нашим бревном и бревном Эйвери, заполнив собой всё пространство и наслаждаясь жаром костра.

Ари презрительно фыркнул — несомненно, от зависти: ягуар Эйдена был крупнее его маленького изящного оранжевого тигра.

Эйден не обратил внимания. Его бирюзовые глаза светились и неотрывно следили за Эйвери, а хвост заинтересованно подёргивался, намеренно дразня её тигрицу.

Глаза Эйвери ярко вспыхнули синим, но она быстро моргнула, гася свет.

Я протянул руку и погладил ягуара по спине; тот гулко замурлыкал. — Отличная мысль, друг мой.

Началось небольшое оживление: несколько работниц кухни принесли ящик с ингредиентами для сморов¹. Обитатели лагеря собрались вокруг, и через несколько минут над огнём уже держали шпажки с нанизанным маршмеллоу.

Уайатт вернулся с нашими припасами, раздал их и бросил мне в утешение плитку тёмного шоколада.

— Прости, приятель.

Я отсалютовал ему плиткой.