Страница 24 из 78
Вся ирония возвышения, все тонкие насмешки над бренностью бытия и лестницы в небо. Высмеивание высших этапов, что кичатся своим праведным путем. Все это было здесь. Ужато до одной доски. Показывая смертным, что неважно, чем кормится этот владыка. Его возвышение будет оплачено жизнью других. Кристаллами ли, темными ритуалами, выдранными ядрами. Или даже просто смертью тысяч работяг, что будут охотиться на зверей и варить алхимию. И, пожалуй, только сейчас, сыграв в это, я начинал понимать тех, кто отказывался от возвышения. Кто замирал, удовлетворившись достигнутым. Крестьян, что останавливались и заводили семьи после обретения необходимого количества звезд. Воинов, что почивали на лаврах после создания ядер. Мастеров, что предаются мирским радостям на протяжении столетий. Владык, что утратили смысл идти дальше.
— Творцы действительно могут отменять время? Во всем мире? — Наконец, спросил я, напрягая все извилины.
— Спроси что попроще. Никто не знает. — Усмехнулся оппонент, а я продолжил размышлять.
Убить творца, ну или поставить тому «мат» было невозможно. Собственно, это было вообще немыслимо. И партия прекращалась лишь тогда, когда один игрок становился сильнее, собирал больше бессмертных. И те числом давили вражеских бессмертных. Сами бессмертные уже стать творцами не могли. Но могли зачистить врагов, оставляя проигравшего творца в одиночестве.
— Тогда почему, следуя концепту осознанности, правдивости самому себе, вы продолжаете идти здесь? На убой? — Наконец, спросил я, когда игра вошла в фазу противостояния и медленного накопления ресурсов за счет смертей своих же фигур. Ибо хоть жрать своих могли только звери и сектанты, но последние потом могли «обелиться». А своих же драконов могли жрать владыки. Все как в реальности.
— Потому что… — Лицо монаха тут же омрачилось. И я понял, что он все осознает. Прекрасно. Не строит иллюзий.
— У нас нет иного выбора. Попытаться уйти сейчас, умереть. Продолжить идти, значит продолжить играть с жизнью, выгрызая свое право. Поверь, я все понимаю. Многие понимают, хоть и не хотят в этом признаваться даже самим себе.
— Быть может, все еще поменяется сотню раз. Быть может, нас всех сожрет тот самый дракон смерти. Или придет кто-то, перед кем владыки Асхока будут лишь малыми детьми. Быть может, мы встретимся с настоящими армиями одного из миров, кто не станет использовать нас как расходный материал. Нить жизни постоянно делает крутые повороты. И иногда, чтобы избавиться от страданий, все, что нужно, так это отпустить ситуацию, не затягивая петлю еще сильнее, а позволяя миру вокруг измениться самому. Но это действительно то, о чем ты хочешь говорить? — Его слова оказалались чистой правдой. Ибо этот поворот судьбы уже был здесь, хоть сам монах о нем и не подозревал.
— Тогда расскажи мне о своем пути. Я уже выбрал свой. Закоренел. Не смогу получить новый концепт. Хотя, наверное, очень бы хотел встать и на путь осознанности. Но я теперь хотя бы пытаюсь расширить свои пути, вписав туда понимание того, что мне нравится.
— Расширить пути. Немногие об этом заботятся… — Уважительно удивился оппонент, выдвигая свои фигуры старших этапов для финальной битвы.
— Про осознанность я уже рассказал тебе. Каждый ее видит по-своему. А распинаться… Глупо. Ты или познаешь ее, как сможешь, или не познаешь. Могу только добавить, что наш орден пытается поставить своим концептом великого Утана.
— А это кто? — Беззаботно спросил я, вспоминая, что в храме боли тоже медитировали на безымянного основателя. Но Рамон посмотрел на меня как на больного.
— Творец из мифов. Тот, кто одолел кузнеца хаоса в великой битве. Из какой дыры ты вылез, что там не знают этих преданий? — Прищурил он глаз.
— А разве кузнеца уничтожил не парагон, воплотившийся вновь? — Понимая, что не палиться уже тупо, спросил я. Искренне. Ведь именно эту версию мне и поведал Гай.
— Ммм… — Монах даже помедлил с ходом…
— Никогда не слышал о такой версии… Хотя про то, что Утана вела воля парагона, да… Видимо, где-то рассказывают и твою версию. — Задумался он. Как и я. Где правда? Или через миллионы лет правды вообще не сохранилось.
— Предания говорят, что Утан светоносный был величайшим из творцов, что ценой своей жизни уничтожил кузнеца хаоса навеки. — Добавил он.
— А разве кузнец хаоса не возродился? Он же создал Бездну… — На этот вопрос я получил еще более удивленный взгляд.
— Так, вроде бы, говорят в самой бездне и нижних мирах. Что кузнец жив. Что он кует миры и оружия, что повергнут и нас, а затем и угрозу из-за грани, угрозу Аттона. И не будь ты с Баворта, я бы подумал, что ты из Бездны. Хотя и так странностей с тобой накопилось. Ты думаешь быстрее, чем мог бы адепт ядра. Твои ходы прописаны глубже, чем могу представить я сам. — Рамон пристально уставился на меня. Но я лишь молча двинул фигуру. Мы застыли в равновесии. В начале партии я потерял инициативу, что, казалось, делало меня обреченным. Но затем по крупицам я выгрызал силу, сводя все к равенству. И сейчас мог обрушить равновесие в обратную сторону. Но не стал этого делать. Одним ходом перечеркнув свое преимущество и лишаясь победы. Хоть противник пока и не мог этого увидеть.
Дальнейшая партия прошла в молчании. Мир погружался в ночную мглу. Вокруг зажигались сотни фонарей. И просто пламя. И даже простейшие артефакты. Но почти никто не останавливался. Мы продолжали играть на ходу. Пока преимущество Рамона не стало очевидно. Еще семь ходов. И мои бессмертные падают. Вражеские тоже умирают. Но их больше. И в итоге победа остается за монахом.
— Хорошая партия. Напряженная… — Заключил он, возможно, догадываясь о том, что я поддался в конце. Или нет.
— Да. Это действительно заставило меня пораскинуть мозгами. — Признался я честно. В том, что партия напрягла даже мое сознание владыки.
— Будет даже интересно посмотреть, что ты отдашь как малую ставку. — Вернул монах себе веселое и беззаботное выражение лица. И я тоже улыбнулся, открывая кольцо и делая вид, что засовываю туда руку, в глубину, но на самом деле доставая из пространственного кармана небольшой мешочек. И протягивая его победителю. Тот принял кулек из старой ткани. Развернул. Уставился внутрь. И застыл. А потом поднял глаза.
— Это то, что я думаю? — Удивленно спросил он.