Страница 10 из 77
—
Я рассказал слишком много.
— Ты сказал три предложения.
—
Для тебя этого хватило.
— Отлично. Значит, я талантливая.
Он не ответил.
И тут до меня дошло.
Он реально винит себя.
Ну конечно.
Почему бы и нет? И без того вечер был слишком спокойный.
Я медленно опустила руку и уставилась в потолок.
— Слушай.
—
Что?
— Мне сейчас не больно.
—
Я слышу.
— И я не умерла.
—
Пока нет.
— О, да иди ты!
Вот теперь в его голосе мелькнула тень чего-то похожего на жизнь.
—
Уже лучше.
Я вздохнула.
Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком знакомо. И среди этого — очень странное, почти нежное осознание: он испугался.
За меня.
По-настоящему.
Не как наставник за полезный ресурс. Не как проводник за человека, которого надо вывести из ловушки. А как... ну, как человек за кого-то своего.
Эта мысль почему-то была хуже боли.
Я резко поднялась.
Пошла на кухню.
Налила воды.
Выпила.
Потом вернулась с новой кружкой кофе, потому что да, после судорог и амнезии лучшее решение — кофеин. Не надо мне читать лекции. Я и так знаю.
— Ну? — сказала я, снова устраиваясь на диване. — Что я вспомнила?
—
Немного,
— ответил он осторожно. —
Нашу встречу. Крышу. Волосы. Момент, когда ты начала мне доверять.
Я уставилась в кружку.
Момент, когда начала доверять.
Прекрасно.
Вот только этого мне сейчас и не хватало.
Я и без того уже чувствовала, что моя внутренняя система “не влюбляться в проблемных людей” где-то на том этапе провалилась с особым цинизмом.
— И? — спросила я.
—
И ты снова узнала меня. Глубже. Поэтому тебя так накрыло.
— Слушай, а можно как-нибудь без поэтических формулировок? У меня после них ощущение, что я либо в роман вляпалась, либо в дурку.
—
Ты вляпалась в меня. Это обычно сочетает оба варианта.
Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко. Устало. Но искренне. Он всегда это знал, да?
— Вот засранец.
—
Не спорю.
Я отпила кофе и некоторое время просто молчала.
Потом сказала:
— Знаешь, что самое мерзкое?
—
Что?
— Я сейчас почти не помню саму боль. Но очень хорошо помню, как ты смотрел. В смысле... — Я споткнулась на собственных словах. — Не буквально смотрел, ты ж тут голосом. Но я прям почувствовала, как тебя перекосило.
Тишина.
Потом:
—
Перекосило.
— Почему?
Он долго не отвечал.
Так долго, что я уже почти решила, будто опять уйдет в свою прекрасную манеру “это потом”, “не сейчас”, “не могу объяснить”.
Но нет. Ответил. Тихо. Очень.
—
Потому что я уже однажды сделал тебе больно. И не хотел повторять.
Я застыла.
Мир снова качнулся.
Не резко. И не вспышкой. Наоборот — мягко. От этого даже хуже.
— Что значит “уже однажды”? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.
—
Это значит, что где-то дальше в памяти есть вещи, которые тебе не понравятся.
— Мне уже много что не нравится.
—
Нет. Это другое.
Я прищурилась, глядя в темное окно.
Вот оно.
Вот эта трещина.
Я и раньше ее чувствовала. С первого же разговора. Под всеми нашими шуточками, под его спокойствием, под моим дурацким облегчением от одного его присутствия. Там была боль. Не общая “Игровая”. Наша. Между нами. Какая-то уже случившаяся. И, судя по тому, как он о ней говорил, очень живая до сих пор.
Чудесно.
Просто чудесно.
— Я хочу знать, — сказала я.
—
Не сейчас.
— Почему?
—
Потому что ты развалишься.
— А ты?
Пауза.
—
А я, возможно, тоже, вслед за тобой.
Ну вот. И что прикажете делать с такой честностью?
Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. В голове все еще плавало. Но уже не от боли. От мыслей.
От слишком большого количества чувств, которым пока рано было давать имена. Потому что если я начну их называть, то придется что-то делать. А я пока не готова делать. Я пока только лежу в поддельной квартире в поддельном мире и разговариваю с голосом человека, которого не помню до конца, но почему-то чувствую слишком сильно.
Потрясающе.
— Ладно, — сказала я наконец. — Тогда другой вопрос. Более приземленный.
—
Попробуй.
— Та собачка на тренировке — это ведь был ты?
Тишина.
А потом почти возмущенно:
—
С чего ты взяла?
— Да потому что у нее были твои глаза! — не выдержала я. — И ты подозрительно исчез именно в тот момент, когда она появилась. И вообще кто еще настолько вредный, чтобы назвать это “учебным процессом”?
Он тихо засмеялся.
Вот прям тихо-тихо. Без обычной своей издевательской яркости.
—
Да. Это был я.
— Я так и знала.
—
И все равно бегала за мной весь день.
— Я за колокольчиком бегала!
—
Конечно-конечно.
Я фыркнула.
И тут же спросила другое:
— А резинки для волос? Почему я нашла их именно тогда, когда мне приспичило?
На этот раз он замолчал совсем иначе. Не потому что не знает. Потому что не хочет говорить. Или нельзя.
—
Об этом потом.
— Опять “потом”.
—
Да.
— Бесишь.
—
Тоже да.
Я уставилась в потолок.
— Тогда кто такой Дмитрий? По-настоящему.
Он долго не отвечал. Очень долго. И я уже почти приготовилась злиться, когда он сказал:
—
Он был моей семьей.
Я перестала дышать.
— Что?
—
Не по крови. Но ближе, чем кто-либо другой в Игре. Очень долго.
— А потом?
—
А потом мы разошлись. Не сразу. Не красиво. Не без крови.
– Пауза. –
Он хотел, чтобы я остался с ним. Я не остался.
— И поэтому он решил устроить маленький локальный ад?
—
Для начала — не маленький. Для продолжения — да.
Я провела ладонью по лицу.
Чем больше я узнавала, тем меньше мне нравилась эта история. И тем сильнее росло ощущение, что реальная проблема тут не в “кто прав”, а в том, что однажды два очень сильных, очень сломанных и очень упрямых существа не сошлись в чем-то главном — и мир платил за это до сих пор.
— А луна? — спросила я. — Та штука в небе. Это что вообще было?
—
Устройство слежения. Оружие. Маскировка. Назови как хочешь. Оно искало меня.